Горе от ума мильон терзаний – «Мильон терзаний» 📚 краткий конспект статьи И.А. Гончарова по комедии «Горе от ума», тезисный план, анализ, оценка и характеристика критиком героев, главная мысль

Содержание

Читать книгу Мильон терзаний

И. А. Гончаров Мильон терзаний (Критический этюд)

«Горе от ума» Грибоедова. –

Бенефис Монахова, ноябрь, 1871 г.

Комедия «Горе от ума» держится каким-то особняком в литературе и отличается моложавостью, свежестью и более крепкой живучестью от других произведений слова. Она как столетний старик, около которого все, отжив по очереди свою пору, умирают и валятся, а он ходит, бодрый и свежий, между могилами старых и колыбелями новых людей. И никому в голову не приходит, что настанет когда-нибудь и его черед.

Все знаменитости первой величины, конечно, недаром поступили в так называемый «храм бессмертия». У всех у них много, а у иных, как, например, у Пушкина, гораздо более прав на долговечность, нежели у Грибоедова. Их нельзя близко и ставить одного с другим. Пушкин громаден, плодотворен, силен, богат. Он для русского искусства то же, что Ломоносов для русского просвещения вообще. Пушкин занял собою всю свою эпоху, сам создал другую, породил школы художников, – взял себе в эпохе все, кроме того, что успел взять Грибоедов и до чего не договорился Пушкин.

Несмотря на гений Пушкина, передовые его герои, как герои его века, уже бледнеют и уходят в прошлое. Гениальные создания его, продолжая служить образцами и источником искусству, – сами становятся историей. Мы изучили Онегина, его время и его среду, взвесили, определили значение этого типа, но не находим уже живых следов этой личности в современном веке, хотя создание этого типа останется неизгладимым в литературе. Даже позднейшие герои века, например, лермонтовский Печорин, представляя, как и Онегин, свою эпоху, каменеют, однако, в неподвижности, как статуи на могилах. Не говорим о явившихся позднее их более или менее ярких типах, которые при жизни авторов успели сойти в могилу, оставив по себе некоторые права на литературную память.

Называли бессмертною комедиею «Недоросль» Фонвизина, – и основательно – ее живая, горячая пора продолжалась около полувека: это громадно для произведения слова. Но теперь нет ни одного намека в «Недоросле» на живую жизнь, и комедия, отслужив свою службу, обратилась в исторический памятник.

«Горе от ума» появилось раньше Онегина, Печорина, пережило их, прошло невредимо чрез гоголевский период, прожило эти полвека со времени своего появления и все живет своею нетленной жизнью, переживет и еще много эпох и все не утратит своей жизненности.

Отчего же это, и что такое вообще это «Горе от ума»?

Критика не трогала комедию с однажды занятого ею места, как будто затрудняясь, куда ее поместить. Изустная оценка опередила печатную, как сама пьеса задолго опередила печать. Но грамотная масса оценила ее фактически. Сразу поняв ее красоты и не найдя недостатков, она разнесла рукопись на клочья, на стихи, полустишья, развела всю соль и мудрость пьесы в разговорной речи, точно обратила мильон в гривенники, и до того испестрила грибоедовскими поговорками разговор, что буквально истаскала комедию до пресыщения.

Но пьеса выдержала и это испытание – и не только не опошлилась, но сделалась как будто дороже для читателей, нашла себе в каждом из них покровителя, критика и друга, как басни Крылова, не утратившие своей литературной силы, перейдя из книги в живую речь.

Печатная критика всегда относилась с большею или меньшею строгостью только к сценическому исполнению пьесы, мало касаясь самой комедии или высказываясь в отрывочных, неполных и разноречивых отзывах. Решено раз всеми навсегда, что комедия образцовое произведение, – и на том все помирились.

И мы здесь не претендуем произнести критический приговор, в качестве присяжного критика: решительно уклоняясь от этого – мы, в качестве любителя, только высказываем свои размышления, тоже по поводу одного из последних представлений «Горе от ума» на сцене. Мы хотим поделиться с читателем этими своими мнениями, или, лучше сказать, сомнениями о том, так ли играется пьеса, то есть с той ли точки зрения смотрят обыкновенно на ее исполнение и сами артисты и зрители? А заговорив об этом, нельзя не высказать мнений и сомнений и о том, так ли должно понимать самую пьесу, как ее понимают некоторые исполнители и, может быть, и зрители. Не хотим опять сказать, что мы считаем наш способ понимания непогрешимым, – мы предлагаем его только как один из способов понимания или как одну из точек зрения.

Что делать актеру, вдумывающемуся в свою роль в этой пьесе? Положиться на один собственный суд – не достанет никакого самолюбия, а прислушаться за сорок лет к говору общественного мнения – нет возможности, не затерявшись в мелком анализе. Остается, из бесчисленного хора высказанных и высказывающихся мнений, остановиться на некоторых общих выводах, наичаще повторяемых, – и на них уже строить собственный план оценки.

Одни ценят в комедии картину московских нравов известной эпохи, создание живых типов и их искусную группировку. Вся пьеса представляется каким-то кругом знакомых читателю лиц, и притом таким определенным и замкнутым, как колода карт. Лица Фамусова, Молчалина, Скалозуба и другие врезались в память так же твердо, как короли, валеты и дамы в картах, и у всех сложилось более или менее согласное понятие о всех лицах, кроме одного – Чацкого. Так все они начертаны верно и строго и так примелькались всем. Только о Чацком многие недоумевают: что он такое? Он как будто пятьдесят третья какая-то загадочная карта в колоде. Если было мало разногласия в понимании других лиц, то о Чацком, напротив, разноречия не кончились до сих пор и, может быть, не кончатся еще долго.

Другие, отдавая справедливость картине нравов, верности типов, дорожат более эпиграмматической солью языка, живой сатирой – моралью, которою пьеса до сих пор, как неистощимый колодезь, снабжает всякого на каждый обиходный шаг жизни.

Но и те и другие ценители почти обходят молчанием самую «комедию», действие, и многие даже отказывают ей в условном сценическом движении.

Несмотря на то, всякий раз, однако, когда меняется персонал в ролях, и те и другие судьи идут в театр, и снова поднимаются оживленные толки об исполнении той или другой роли и о самых ролях, как будто в новой пьесе.

Все эти разнообразные впечатления и на них основанная своя точка зрения у всех и у каждого служат лучшим определением пьесы, то есть что комедия «Горе от ума» есть и картина нравов, и галерея живых типов, и вечно острая, жгучая сатира, и вместе с тем и комедия и, скажем сами за себя, – больше всего комедия – какая едва ли найдется в других литературах, если принять совокупность всех прочих высказанных условий. Как картина, она, без сомнения, громадна. Полотно ее захватывает длинный период русской жизни – от Екатерины до императора Николая. В группе двадцати лиц отразилась, как луч света в капле воды, вся прежняя Москва, ее рисунок, тогдашний ее дух, исторический момент и нравы. И это с такою художественною, объективною законченностью и определенностью, какая далась у нас только Пушкину и Гоголю.

В картине, где нет ни одного бледного пятна, ни одного постороннего, лишнего штриха и звука, – зритель и читатель чувствуют себя и теперь, в нашу эпоху, среди живых людей. И общее и детали, все это не сочинено, а так целиком взято из московских гостиных и перенесено в книгу и на сцену, со всей теплотой и со всем «особым отпечатком» Москвы, – от Фамусова до мелких штрихов, до князя Тугоуховского и до лакея Петрушки, без которых картина была бы не полна.

Однако для нас она еще не вполне законченная историческая картина: мы не отодвинулись от эпохи на достаточное расстояние, чтоб между нею и нашим временем легла непроходимая бездна. Колорит не сгладился совсем; век не отделился от нашего, как отрезанный ломоть: мы кое-что оттуда унаследовали, хотя Фамусовы, Молчалины, Загорецкие и прочие видоизменились так, что не влезут уже в кожу грибоедовских типов. Резкие черты отжили, конечно: никакой Фамусов не станет теперь приглашать в шуты и ставить в пример Максима Петровича, по крайней мере так положительно и явно. Молчалин, даже перед горничной, втихомолку, не сознается теперь в тех заповедях, которые завещал ему отец; такой Скалозуб, такой Загорецкий невозможны даже в далеком захолустье. Но пока будет существовать стремление к почестям помимо заслуги, пока будут водиться мастера и охотники угодничать и «награжденья брать и весело пожить», пока сплетни, безделье, пустота будут господствовать не как пороки, а как стихии общественной жизни, – до тех пор, конечно, будут мелькать и в современном обществе черты Фамусовых, Молчалиных и других, нужды нет, что с самой Москвы стерся тот «особый отпечаток», которым гордился Фамусов.

Общечеловеческие образцы, конечно, остаются всегда, хотя и те превращаются в неузнаваемые от временных перемен типы, так что, на смену старому, художникам иногда приходится обновлять, по прошествии долгих периодов, являвшиеся уже когда-то в образах основные черты нравов и вообще людской натуры, облекая их в новую плоть и кровь в духе своего времени. Тартюф, конечно, – вечный тип, Фальстаф – вечный характер, – но и тот и другой, и многие еще знаменитые подобные им первообразы страстей, пороков и прочее, исчезая сами в тумане старины, почти утратили живой образ и обратились в идею, в условное понятие, в нарицательное имя порока, и для нас служат уже не живым уроком, а портретом исторической галереи.

Это особенно можно отнести к грибоедовской комедии. В ней местный колорит слишком ярок и обозначение самых характеров так строго очерчено и обставлено такой реальностью деталей, что общечеловеческие черты едва выделяются из-под общественных положений, рангов, костюмов и т. п.

Как картина современных нравов, комедия «Горе от ума» была отчасти анахронизмом и тогда, когда в тридцатых годах появилась на московской сцене. Уже Щепкин, Мочалов , Львова-Синецкая, Ленский, Орлов и Сабуров играли не с натуры, а по свежему преданию. И тогда стали исчезать резкие штрихи. Сам Чацкий гремит против «века минувшего», когда писалась комедия, а она писалась между 1815 и 1820 годами.

Как посравнить да посмотреть (говорит он) Век нынешний и век минувший, Свежо предание, а верится с трудом,

а про свое время выражается так:

Теперь вольнее всякий дышит,

или:

Бранил ваш век я беспощадно, —

говорит он Фамусову.

Следовательно, теперь остается только немногое от местного колорита: страсть к чинам, низкопоклонничество, пустота. Но с какими-нибудь реформами чины могут отойти, низкопоклонничество до степени лакейства молчалинского уже прячется и теперь в темноту, а поэзия фрунта уступила место строгому и рациональному направлению в военном деле.

Но все же еще кое-какие живые следы есть, и они пока мешают обратиться картине в законченный исторический барельеф. Эта будущность еще пока у ней далеко впереди.

Соль, эпиграмма, сатира, этот разговорный стих, кажется, никогда не умрут, как и сам рассыпанный в них острый и едкий, живой русский ум, который Грибоедов заключил, как волшебник духа какого-нибудь, в свой замок, и он рассыпается там злобным смехом. Нельзя представить себе, чтоб могла явиться когда-нибудь другая, более естественная, простая, более взятая из жизни речь. Проза и стих слились здесь во что-то нераздельное, затем, кажется, чтобы их легче было удержать в памяти и пустить опять в оборот весь собранный автором ум, юмор, шутку и злость русского ума и языка. Этот язык так же дался автору, как далась группа этих лиц, как дался главный смысл комедии, как далось все вместе, будто вылилось разом, и все образовало необыкновенную комедию – и в тесном смысле, как сценическую пьесу, – и в обширном, как комедию жизни. Другим ничем, как комедией, она и не могла бы быть.

Оставя две капитальные стороны пьесы, которые так явно говорят за себя и потому имеют большинство почитателей, – то есть картину эпохи, с группой живых портретов, и соль языка, – обратимся сначала к комедии как к сценической пьесе, потом как к комедии вообще, к ее общему смыслу, к главному разуму ее в общественном и литературном значении, наконец, скажем и об исполнении ее на сцене.

Давно привыкли говорить, что нет движения, то есть нет действия в пьесе. Как нет движения? Есть – живое, непрерывное, от первого появления Чацкого на сцене до последнего его слова: «Карету мне, карету!»

Это – тонкая, умная, изящная и страстная комедия, в тесном, техническом смысле, – верная в мелких психологических деталях, – но для зрителя почти неуловимая, потому что она замаскирована типичными лицами героев, гениальной рисовкой, колоритом места, эпохи, прелестью языка, всеми поэтическими силами, так обильно разлитыми в пьесе. Действие, то есть собственно интрига в ней, перед этими капитальными сторонами кажется бледным, лишним, почти ненужным.

Только при разъезде в сенях зритель точно пробуждается при неожиданной катастрофе, разразившейся между главными лицами, и вдруг припоминает комедию-интригу. Но и то ненадолго. Перед ним уже вырастает громадный, настоящий смысл комедии.

Главная роль, конечно, – роль Чацкого, без которой не было бы комедии, а была бы, пожалуй, картина нравов.

Сам Грибоедов приписал горе Чацкого его уму, а Пушкин отказал ему вовсе в уме.

Можно бы было подумать, что Грибоедов, из отеческой любви к своему герою, польстил ему в заглавии, как будто предупредив читателя, что герой его умен, а все прочие около него не умны.

Но Чацкий не только умнее всех прочих лиц, но и положительно умен. Речь его кипит умом, остроумием.

У него есть и сердце, и притом он безукоризненно честен. Словом – это человек не только умный, но и развитой, с чувством, или, как рекомендует его горничная Лиза, он «чувствителен, и весел, и остер». Только личное его горе произошло не от одного ума, а более от других причин, где ум его играл страдательную роль, и это подало Пушкину повод отказать ему в уме. Между тем Чацкий как личность несравненно выше и умнее Онегина и лермонтовского Печорина. Он искренний и горячий деятель, а те – паразиты, изумительно начертанные великими талантами, как болезненные порождения отжившего века. Ими заканчивается их время, а Чацкий начинает новый век – и в этом все его значение и весь «ум».

И Онегин и Печорин оказались неспособны к делу, к активной роли, хотя оба смутно понимали, что около них все истлело. Они были даже «озлоблены», носили в себе и «недовольство» и бродили, как тени, с «тоскующей ленью». Но, презирая пустоту жизни, праздное барство, они поддавались ему и не подумали ни бороться с ним, ни бежать окончательно. Недовольство и озлобление не мешали Онегину франтить, «блестеть» и в театре, и на бале, и в модном ресторане, кокетничать с девицами и серьезно ухаживать за ними в замужестве, а Печорину блестеть интересной скукой и мыкать свою лень и озлобление между княжной Мери и Бэлой, а потом рисоваться равнодушием к ним перед тупым Максимом Максимычем : это равнодушие считалось квинтэссенцией донжуанства. Оба томились, задыхались в своей среде и не знали, чего хотеть. Онегин пробовал читать, но зевнул и бросил, потому что ему и Печорину была знакома одна наука «страсти нежной», а прочему всему они учились «чему-нибудь и как-нибудь» – и им нечего было делать.

Чацкий, как видно, напротив, готовился серьезно к деятельности. «Он славно пишет, переводит», – говорит о нем Фамусов, и все твердят о его высоком уме. Он, конечно, путешествовал недаром, учился, читал, принимался, как видно, за труд, был в сношениях с министрами и разошелся – не трудно догадаться, почему:

Служить бы рад, – прислуживаться тошно, —

намекает он сам. О «тоскующей лени, о праздной скуке» и помину нет, а еще менее о «страсти нежной», как о науке и о занятии. Он любит серьезно, видя в Софье будущую жену.

Между тем Чацкому досталось выпить до дна горькую чашу – не найдя ни в ком «сочувствия живого», и уехать, увозя с собой только «мильон терзаний».

Ни Онегин, ни Печорин не поступили бы так неумно вообще, в деле любви и сватовства особенно. Но зато они уже побледнели и обратились для нас в каменные статуи, а Чацкий остается и останется всегда в живых за эту свою «глупость».

Читатель помнит, конечно, все, что проделал Чацкий. Проследим слегка ход пьесы и постараемся выделить из нее драматический интерес комедии, то движение, которое идет через всю пьесу, как невидимая, но живая нить, связывающая все части и лица комедии между собою.

Чацкий вбегает к Софье, прямо из дорожного экипажа, не заезжая к себе, горячо целует у нее руку, глядит ей в глаза, радуется свиданию, в надежде найти ответ прежнему чувству – и не находит. Его поразили две перемены: она необыкновенно похорошела и охладела к нему – тоже необыкновенно.

Это его и озадачило, и огорчило, и немного раздражило. Напрасно он старается посыпа?ть солью юмора свой разговор, частию играя этой своей силой, чем, конечно, прежде нравился Софье, когда она его любила, – частию под влиянием досады и разочарования. Всем достается, всех перебрал он – от отца Софьи до Молчалина – и какими меткими чертами рисует он Москву – и сколько из этих стихов ушло в живую речь! Но все напрасно: нежные воспоминания, остроты – ничто не помогает. Он терпит от нее одни холодности , пока, едко задев Молчалина, он не задел за живое и ее. Она уже с скрытой злостью спрашивает его, случилось ли ему хоть нечаянно «добро о ком-нибудь сказать», и исчезает при входе отца, выдав последнему почти головой Чацкого, то есть объявив его героем рассказанного перед тем отцу сна.

С этой минуты между ею и Чацким завязался горячий поединок, самое живое действие, комедия в тесном смысле, в которой принимают близкое участие два лица, Молчалин и Лиза.

Всякий шаг Чацкого, почти всякое слово в пьесе тесно связаны с игрой чувства его к Софье, раздраженного какою-то ложью в ее поступках, которую он и бьется разгадать до самого конца. Весь ум его и все силы уходят в эту борьбу: она и послужила мотивом, поводом к раздражениям, к тому «мильону терзаний», под влиянием которых он только и мог сыграть указанную ему Грибоедовым роль, роль гораздо большего, высшего значения, нежели неудачная любовь, словом, роль, для которой и родилась вся комедия.

Чацкий почти не замечает Фамусова, холодно и рассеянно отвечает на его вопрос, где был? «Теперь мне до того ли?» – говорит он и, обещая приехать опять, уходит, проговаривая из того, что его поглощает:

Как Софья Павловна у вас похорошела!

Во втором посещении он начинает разговор опять о Софье Павловне. «Не больна ли она? не приключилось ли ей печали?» – и до такой степени охвачен и подогретым ее расцветшей красотой чувством и ее холодностью к нему, что на вопрос отца, не хочет ли он на ней жениться, в рассеянности спрашивает: «А вам на что?» И потом равнодушно, только из приличия, дополняет:

Пусть я посватаюсь, вы что бы мне сказали?

И почти не слушая ответа, вяло замечает на совет «послужить»:

Служить бы рад, – прислуживаться тошно!

Он и в Москву и к Фамусову приехал, очевидно, для Софьи и к одной Софье. До других ему дела нет; ему и теперь досадно, что он, вместо нее, нашел одного Фамусова. «Как здесь бы ей не быть?» – задается он вопросом, припоминая прежнюю юношескую свою любовь, которую в нем «ни даль не охладила, ни развлечение, ни перемена мест», – и мучается ее холодностью.

Ему скучно и говорить с Фамусовым – и только положительный вызов Фамусова на спор выводит Чацкого из его сосредоточенности.

Вот то-то, все вы гордецы: Смотрели бы, как делали отцы, Учились бы, на старших глядя! —

говорит Фамусов и затем чертит такой грубый и уродливый рисунок раболепства, что Чацкий не вытерпел и в свою очередь сделал параллель века «минувшего» с веком «нынешним».

Но все еще раздражение его сдержанно: он как будто совестится за себя, что вздумал отрезвлять Фамусова от его понятий; он спешит вставить, что «не о дядюшке его говорит», которого привел в пример Фамусов, и даже предлагает последнему побранить и свой век, наконец, всячески старается замять разговор, видя, как Фамусов заткнул уши, – успокаивает его, почти извиняется.

Длить споры не мое желанье, —

говорит он. Он готов опять войти в себя. Но его будит неожиданный намек Фамусова на слух о сватовстве Скалозуба.

Вот будто женится на Софьюшке… и т. д.

Чацкий навострил уши.

Как суетится, что за прыть!

«А Софья? Нет ли впрямь тут жениха какого?» – говорит он, и хотя потом прибавляет:

Ах – тот скажи любви конец, Кто на три года вдаль уедет! —

но сам еще не верит этому, по примеру всех влюбленных, пока эта любовная аксиома не разыгралась над ним до конца.

Фамусов подтверждает свой намек о женитьбе Скалозуба, навязывая последнему мысль «о генеральше», и почти явно вызывает на сватовство.

Эти намеки на женитьбу возбудили подозрения Чацкого о причинах перемены к нему Софьи. Он даже согласился было на просьбу Фамусова бросить «завиральные идеи» и помолчать при госте. Но раздражение уже шло crescendo[1], и он вмешался в разговор, пока небрежно, а потом, раздосадованный неловкой похвалой Фамусова его уму и прочее, возвышает тон и разрешается резким монологом:

«А судьи кто?» и т. д. Тут уже завязывается другая борьба, важная и серьезная, целая битва. Здесь в нескольких словах раздается, как в увертюре опер, главный мотив, намекается на истинный смысл и цель комедии. Оба, Фам

Читать онлайн Мильон терзаний (критический этюд)

Аннотация: Известный критический этюд И.А.Гончарова, посвященный комедии А.С.Грибоедова «Горе от ума».

———————————————

И. А. Гончаров

Мильон терзаний

(Критический этюд)

«Горе от ума» Грибоедова . –

Бенефис Монахова, ноябрь, 1871 г.

Комедия «Горе от ума» держится каким-то особняком в литературе и отличается моложавостью, свежестью и более крепкой живучестью от других произведений слова. Она как столетний старик, около которого все, отжив по очереди свою пору, умирают и валятся, а он ходит, бодрый и свежий, между могилами старых и колыбелями новых людей. И никому в голову не приходит, что настанет когда-нибудь и его черед.

Все знаменитости первой величины, конечно, недаром поступили в так называемый «храм бессмертия». У всех у них много, а у иных, как, например, у Пушкина, гораздо более прав на долговечность, нежели у Грибоедова. Их нельзя близко и ставить одного с другим. Пушкин громаден, плодотворен, силен, богат. Он для русского искусства то же, что Ломоносов для русского просвещения вообще. Пушкин занял собою всю свою эпоху, сам создал другую, породил школы художников, – взял себе в эпохе все, кроме того, что успел взять Грибоедов и до чего не договорился Пушкин.

Несмотря на гений Пушкина, передовые его герои, как герои его века, уже бледнеют и уходят в прошлое. Гениальные создания его, продолжая служить образцами и источником искусству, – сами становятся историей. Мы изучили Онегина, его время и его среду, взвесили, определили значение этого типа, но не находим уже живых следов этой личности в современном веке, хотя создание этого типа останется неизгладимым в литературе. Даже позднейшие герои века, например, лермонтовский Печорин, представляя, как и Онегин, свою эпоху, каменеют, однако, в неподвижности, как статуи на могилах. Не говорим о явившихся позднее их более или менее ярких типах, которые при жизни авторов успели сойти в могилу, оставив по себе некоторые права на литературную память.

Называлибессмертною комедиею «Недоросль» Фонвизина, – и основательно – ее живая, горячая пора продолжалась около полувека: это громадно для произведения слова. Но теперь нет ни одного намека в «Недоросле» на живую жизнь, и комедия, отслужив свою службу, обратилась в исторический памятник.

«Горе от ума» появилось раньше Онегина, Печорина, пережило их, прошло невредимо чрез гоголевский период, прожило эти полвека со времени своего появления и все живет своею нетленной жизнью, переживет и еще много эпох и все не утратит своей жизненности.

Отчего же это, и что такое вообще это «Горе от ума»?

Критика не трогала комедию с однажды занятого ею места, как будто затрудняясь, куда ее поместить. Изустная оценка опередила печатную, как сама пьеса задолго опередила печать. Но грамотная масса оценила ее фактически. Сразу поняв ее красоты и не найдя недостатков, она разнесла рукопись на клочья, на стихи, полустишья, развела всю соль и мудрость пьесы в разговорной речи, точно обратила мильон в гривенники, и до того испестрила грибоедовскими поговорками разговор, что буквально истаскала комедию до пресыщения.

Но пьеса выдержала и это испытание – и не только не опошлилась, но сделалась как будто дороже для читателей, нашла себе в каждом из них покровителя, критика и друга, как басни Крылова, не утратившие своей литературной силы, перейдя из книги в живую речь.

Печатная критика всегда относилась с большею или меньшею строгостью только к сценическому исполнению пьесы, мало касаясь самой комедии или высказываясь в отрывочных, неполных и разноречивых отзывах. Решено раз всеми навсегда, что комедия образцовое произведение, – и на том все помирились.

Иван Гончаров — Мильон терзаний (критический этюд) » Книги читать онлайн бесплатно без регистрации

Известный критический этюд И.А.Гончарова, посвященный комедии А.С.Грибоедова «Горе от ума».

И. А. Гончаров

Мильон терзаний

(Критический этюд)

«Горе от ума» Грибоедова. –

Бенефис Монахова, ноябрь, 1871 г.

Комедия «Горе от ума» держится каким-то особняком в литературе и отличается моложавостью, свежестью и более крепкой живучестью от других произведений слова. Она как столетний старик, около которого все, отжив по очереди свою пору, умирают и валятся, а он ходит, бодрый и свежий, между могилами старых и колыбелями новых людей. И никому в голову не приходит, что настанет когда-нибудь и его черед.

Все знаменитости первой величины, конечно, недаром поступили в так называемый «храм бессмертия». У всех у них много, а у иных, как, например, у Пушкина, гораздо более прав на долговечность, нежели у Грибоедова. Их нельзя близко и ставить одного с другим. Пушкин громаден, плодотворен, силен, богат. Он для русского искусства то же, что Ломоносов для русского просвещения вообще. Пушкин занял собою всю свою эпоху, сам создал другую, породил школы художников, – взял себе в эпохе все, кроме того, что успел взять Грибоедов и до чего не договорился Пушкин.

Несмотря на гений Пушкина, передовые его герои, как герои его века, уже бледнеют и уходят в прошлое. Гениальные создания его, продолжая служить образцами и источником искусству, – сами становятся историей. Мы изучили Онегина, его время и его среду, взвесили, определили значение этого типа, но не находим уже живых следов этой личности в современном веке, хотя создание этого типа останется неизгладимым в литературе. Даже позднейшие герои века, например, лермонтовский Печорин, представляя, как и Онегин, свою эпоху, каменеют, однако, в неподвижности, как статуи на могилах. Не говорим о явившихся позднее их более или менее ярких типах, которые при жизни авторов успели сойти в могилу, оставив по себе некоторые права на литературную память.

Называли бессмертною комедиею «Недоросль» Фонвизина, – и основательно – ее живая, горячая пора продолжалась около полувека: это громадно для произведения слова. Но теперь нет ни одного намека в «Недоросле» на живую жизнь, и комедия, отслужив свою службу, обратилась в исторический памятник.

«Горе от ума» появилось раньше Онегина, Печорина, пережило их, прошло невредимо чрез гоголевский период, прожило эти полвека со времени своего появления и все живет своею нетленной жизнью, переживет и еще много эпох и все не утратит своей жизненности.

Отчего же это, и что такое вообще это «Горе от ума»?

Критика не трогала комедию с однажды занятого ею места, как будто затрудняясь, куда ее поместить. Изустная оценка опередила печатную, как сама пьеса задолго опередила печать. Но грамотная масса оценила ее фактически. Сразу поняв ее красоты и не найдя недостатков, она разнесла рукопись на клочья, на стихи, полустишья, развела всю соль и мудрость пьесы в разговорной речи, точно обратила мильон в гривенники, и до того испестрила грибоедовскими поговорками разговор, что буквально истаскала комедию до пресыщения.

Но пьеса выдержала и это испытание – и не только не опошлилась, но сделалась как будто дороже для читателей, нашла себе в каждом из них покровителя, критика и друга, как басни Крылова, не утратившие своей литературной силы, перейдя из книги в живую речь.

Печатная критика всегда относилась с большею или меньшею строгостью только к сценическому исполнению пьесы, мало касаясь самой комедии или высказываясь в отрывочных, неполных и разноречивых отзывах. Решено раз всеми навсегда, что комедия образцовое произведение, – и на том все помирились.

И мы здесь не претендуем произнести критический приговор, в качестве присяжного критика: решительно уклоняясь от этого – мы, в качестве любителя, только высказываем свои размышления, тоже по поводу одного из последних представлений «Горе от ума» на сцене. Мы хотим поделиться с читателем этими своими мнениями, или, лучше сказать, сомнениями о том, так ли играется пьеса, то есть с той ли точки зрения смотрят обыкновенно на ее исполнение и сами артисты и зрители? А заговорив об этом, нельзя не высказать мнений и сомнений и о том, так ли должно понимать самую пьесу, как ее понимают некоторые исполнители и, может быть, и зрители. Не хотим опять сказать, что мы считаем наш способ понимания непогрешимым, – мы предлагаем его только как один из способов понимания или как одну из точек зрения.

Что делать актеру, вдумывающемуся в свою роль в этой пьесе? Положиться на один собственный суд – не достанет никакого самолюбия, а прислушаться за сорок лет к говору общественного мнения – нет возможности, не затерявшись в мелком анализе. Остается, из бесчисленного хора высказанных и высказывающихся мнений, остановиться на некоторых общих выводах, наичаще повторяемых, – и на них уже строить собственный план оценки.

Одни ценят в комедии картину московских нравов известной эпохи, создание живых типов и их искусную группировку. Вся пьеса представляется каким-то кругом знакомых читателю лиц, и притом таким определенным и замкнутым, как колода карт. Лица Фамусова, Молчалина, Скалозуба и другие врезались в память так же твердо, как короли, валеты и дамы в картах, и у всех сложилось более или менее согласное понятие о всех лицах, кроме одного – Чацкого. Так все они начертаны верно и строго и так примелькались всем. Только о Чацком многие недоумевают: что он такое? Он как будто пятьдесят третья какая-то загадочная карта в колоде. Если было мало разногласия в понимании других лиц, то о Чацком, напротив, разноречия не кончились до сих пор и, может быть, не кончатся еще долго.

Другие, отдавая справедливость картине нравов, верности типов, дорожат более эпиграмматической солью языка, живой сатирой – моралью, которою пьеса до сих пор, как неистощимый колодезь, снабжает всякого на каждый обиходный шаг жизни.

Но и те и другие ценители почти обходят молчанием самую «комедию», действие, и многие даже отказывают ей в условном сценическом движении.

Несмотря на то, всякий раз, однако, когда меняется персонал в ролях, и те и другие судьи идут в театр, и снова поднимаются оживленные толки об исполнении той или другой роли и о самых ролях, как будто в новой пьесе.

Все эти разнообразные впечатления и на них основанная своя точка зрения у всех и у каждого служат лучшим определением пьесы, то есть что комедия «Горе от ума» есть и картина нравов, и галерея живых типов, и вечно острая, жгучая сатира, и вместе с тем и комедия и, скажем сами за себя, – больше всего комедия – какая едва ли найдется в других литературах, если принять совокупность всех прочих высказанных условий. Как картина, она, без сомнения, громадна. Полотно ее захватывает длинный период русской жизни – от Екатерины до императора Николая. В группе двадцати лиц отразилась, как луч света в капле воды, вся прежняя Москва, ее рисунок, тогдашний ее дух, исторический момент и нравы. И это с такою художественною, объективною законченностью и определенностью, какая далась у нас только Пушкину и Гоголю.

В картине, где нет ни одного бледного пятна, ни одного постороннего, лишнего штриха и звука, – зритель и читатель чувствуют себя и теперь, в нашу эпоху, среди живых людей. И общее и детали, все это не сочинено, а так целиком взято из московских гостиных и перенесено в книгу и на сцену, со всей теплотой и со всем «особым отпечатком» Москвы, – от Фамусова до мелких штрихов, до князя Тугоуховского и до лакея Петрушки, без которых картина была бы не полна.

Однако для нас она еще не вполне законченная историческая картина: мы не отодвинулись от эпохи на достаточное расстояние, чтоб между нею и нашим временем легла непроходимая бездна. Колорит не сгладился совсем; век не отделился от нашего, как отрезанный ломоть: мы кое-что оттуда унаследовали, хотя Фамусовы, Молчалины, Загорецкие и прочие видоизменились так, что не влезут уже в кожу грибоедовских типов. Резкие черты отжили, конечно: никакой Фамусов не станет теперь приглашать в шуты и ставить в пример Максима Петровича, по крайней мере так положительно и явно. Молчалин, даже перед горничной, втихомолку, не сознается теперь в тех заповедях, которые завещал ему отец; такой Скалозуб, такой Загорецкий невозможны даже в далеком захолустье. Но пока будет существовать стремление к почестям помимо заслуги, пока будут водиться мастера и охотники угодничать и «награжденья брать и весело пожить», пока сплетни, безделье, пустота будут господствовать не как пороки, а как стихии общественной жизни, – до тех пор, конечно, будут мелькать и в современном обществе черты Фамусовых, Молчалиных и других, нужды нет, что с самой Москвы стерся тот «особый отпечаток», которым гордился Фамусов.

Общечеловеческие образцы, конечно, остаются всегда, хотя и те превращаются в неузнаваемые от временных перемен типы, так что, на смену старому, художникам иногда приходится обновлять, по прошествии долгих периодов, являвшиеся уже когда-то в образах основные черты нравов и вообще людской натуры, облекая их в новую плоть и кровь в духе своего времени. Тартюф, конечно, – вечный тип, Фальстаф – вечный характер, – но и тот и другой, и многие еще знаменитые подобные им первообразы страстей, пороков и прочее, исчезая сами в тумане старины, почти утратили живой образ и обратились в идею, в условное понятие, в нарицательное имя порока, и для нас служат уже не живым уроком, а портретом исторической галереи.

«Мильон терзаний» 📚 краткий конспект статьи И.А. Гончарова по комедии «Горе от ума», тезисный план, анализ, оценка и характеристика критиком героев, главная мысль

Статья «Мильон терзаний» это критический этюд, написанный русским писателем Иваном Александровичем Гончаровым в 1872 году. Является лучшей критической статьей по пьесе А. Грибоедова «Горе от ума». 

Мысль о написании статьи возникла у автора ещё в студенческие годы и была результатом многолетних последовательных размышлений о великом произведении.

О чем статья И. А. Гончарова «Мильон терзаний»

Если проводить краткий пересказ произведения, в статье говорится преимущественно о Чацком, который является главным персонажем. На него направлен анализ произведения. 

Чацкий

Гончаров, описывая Чацкого, характеризует его такими качествами как правдивость и смелость. Никому ещё не удавалось так полно передать образ героя.

Так же Иван Александрович не оставляет без внимания других персонажей пьесы, рассказывает о «двух лагерях» комедии и об «интриге любви» между героями.

«Горе от ума, по мнению Гончарова, отличается живучестью и держится особняком в литературе. В статье автор сравнивает комедию с другими великими литературными произведениями.

Тезисный план по статье «Мильон терзаний»

По критической статье Гончарова пишут сочинения и изложения, раскрывая самые разнообразные вопросы, актуальные и в наше время.

Горе от ума

Конспект урока по литературе в 9 классе на указанную тему:

  1. Картина «Горе от ума» держится особняком в литературе.

  2. «Горе от ума» — комедия, которая никогда не утратит свою жизненность, в отличие от других произведений.

  3. Картина разделилась на два лагеря – «лагерь Чацкого» и «лагерь Молчалиных».

  4. Без Чацкого в произведении не было бы борьбы нравов в комедии.

  5. «Мильон терзаний» — это то, что Чацкий получил как результат своей борьбы.

  6. Язык комедии – живая разговорная речь.

Краткое содержание статьи

И. А. Гончаров проводит глубокий анализ произведения «Горе от ума». Автор считает пьесу великой комедией, которую ждала эпоха. 

Горе от ума Грибоедов

Статья отражает общественно-политическую жизнь России того времени. Самое главное в произведении это общество, которое нуждается в людях, готовых к свершениям и самопожертвованию. 

Единственной надеждой России были люди благородного дворянского сословия. Обществу необходимо было свежее видение мира.

Чацкий был единственным добропорядочным представителем данного сословия в пьесе. Его не устраивает лживое, безнравственное окружение, он не боится поменять старые устои. Главная мысль произведения — это противопоставление двух лагерей, старых и новых устоев.

Ленивое, самовлюбленное дворянство нарекает Чацкого сумасшедшим. Настаивает, чтобы он не разрушал старые и удобные порядки. Это является закономерным, потому что даже многие великие писатели относятся к Чацкому с некой иронией, отмечая, что он говорит сам с собой и не замечает реакцию окружающих.

Характеристика и оценка критиком героев

Каждый персонаж из пьесы переживает своё горе. Характерные черты каждого действующего лица и их описание помогут заполнить таблицу по критической статье.

Софья

Софья Павловна Фамусова — одна из героинь комедии, она не занимает ни одну сторону из двух лагерей. Тем самым можно сказать, что Софья не имеет своего мнения. 

Софья

Ей неинтересна общественно-политическая жизнь страны, что вполне нормально для молодой девушки того времени. Но если пронести образ Софьи сквозь века, она является нейтральным персонажем. Она живёт в поисках идеала из французских книг, под который подходил Молчалин. 

Гончаров жалеет Софью и говорит о том, что ей досталось тяжелее всего, ведь она действительно любила Чацкого и характеризует героиню, как нежную, мечтательную и неглупую.

Цитата из статьи Гончарова:

90

Чацкий

Александр Андреевич — сильная личность, которая не поддается чужому влиянию. Он, по мнению Гончарова, является великим деятелем и действительно мог бы перевернуть весь мир.

Александр Андреевич Чацкий

Иван Александрович характеризует Чацкого как персонажа, который сделал произведение «Горе от ума» бессмертным. Его образ можно связать с умными людьми того времени и настоящего, 

Чацкий не боялся заводить «опасные разговоры» и быть неудобным для своего окружения. Его главной задачей было добиться истины.

Чацкий не находит в своем окружении поддержки и уезжает, увозя с собой миллион терзаний.

Гончаров о Чацком:

95

Молчалин

Противоположностью Чацкого является Алексей Степанович. Гончаров описывает его как человека с набором негативных качеств. 

Молчалин

Главной задачей автора было показать, что Россия Молчалиных придёт в конечном итоге к страшному концу. Подлый, притворный, лживый и трусливый – основные черты героя.

Прямая цитата из статьи о Молчалине: 

97

Фамусов

Павел Афанасьевич — представитель дворянского сословия с устаревшими взглядами. Чацкий вступает в конфликт с Фамусовым, и они всё время критикуют друг друга. 

Фамусов

Гончаров говорит про Фамусова как об одном из цельных и понятных персонажей. Уверенный, самодовольный, с фундаментальным складом ума, для которого все неровности России являются обыденностью и привычной нормой. 

Такие, как Фамусов, спокойно смотрят на взяточничество и безалаберно относятся к своей работе.

Цитата из критической статьи Гончарова И. А.:

98

Анализ критической статьи Гончарова по комедии «Горе от ума»

В статье «Мильон терзаний» Гончаров сравнивает между собой персонажей пьесы «Горе от ума» и Печорина с Онегиным. Говорит о том, что указанные образы отходят на второй план. 

Если Чацкий это живой персонаж и настоящий борец за справедливость, то герои Пушкина и Лермонтова думают только лишь о собственном комфорте.

Сокращение статьи «Мильон терзаний» не позволяет в полной мере оценить этот гениальный критический этюд Гончарова. Для составления собственного мнения и анализа, рекомендуется прочитать статью в оригинале.


Статьи по теме: 

Фамусовское общество в комедии А.С. Грибоедова «Горе от ума»

Бал в доме Фамусова — анализ и роль эпизода в комедии «Горе от ума» 

Лиза — характеристики героини в комедии А.С. Грибоедова «Горе от ума» 

Сочинение на тему: «Чацкий: победитель или побежденный» 

Тема ума в комедии А.С. Грибоедова «Горе от ума» 

«Горе от ума» — краткое содержание ? пьесы А. С. Грибоедова

Статья Мильон терзаний, конспект кратко 🤓 [Есть ответ]

И. А. Гончаров посредством критической статьи дал оценку комедии “Горе от ума”.

Комедия “Горе от ума” держится каким-то особняком в литературе и отличается свежестью и крепкой живучестью.

Вся пьеса представляет кругом знакомых читателю лиц. Одни ценят в комедии картину московских нравов. Другие дорожат солью языка, живой сатирой – моралью. Но “Горе от ума” есть и картина нравов, и галерея живых типов, и вечно острая, жгучая сатира. В группе двадцати лиц отразилась, как луч света в капле воды, вся прежняя Москва.

Фактически сразу публика разнесла рукопись на клочья, на стихи. Соль, эпиграмма, разговорный стих никогда не умрут, как и сам живой русский ум, который Грибоедов заключил, как волшебник духа какого-нибудь в свой замок. Проза и стих слились здесь во что-то нераздельное.

Герой Чацкий не только умнее всех прочих лиц. Речь его кипит умом, остроумием. У него есть и сердце, и при том он безукоризненно честен. Он, как личность, несравненно выше и умнее Онегина и Печорина. Он искренний и горячий деятель, а те – паразиты, изумительно начертанные великими талантами. Ими заканчивается их время, а Чацкий начинает новый век, и в этом всё его значение, и весь “ум”.

Фамусов чертит ему такой грубый и уродливый рисунок раболепства, что Чацкий не вытерпел и в свою очередь сделал параллель века “минувшего” с веком “нынешним”. Завязывается борьба, важная и серьёзная, целая битва. На чьей стороне победа? По пословице “Один в поле не воин”? – Нет, воин, если он Чацкий, и при том победитель, но передовой воин, застрельщик, и – всегда жертва.

Чацкий сломлен количеством старой силы, нанеся ей в свою очередь смертельный удар качеством силы свежей. Эта борьба его истомила. Он ослабел от “мильона терзаний”. Его роль – роль страдательная, хотя она в то же время и всегда победительная. Он действовал один день, но последствия отразились на всей Москве и России. Он брызнул на заглохшую почву живой водой.

Оценка: 4.6 (81 голос)

Задание по литературе для 9 Б класса

Прочитайте фрагменты критического статьи  писателя И. А. Гончарова (1812–1891) «Мильон терзаний» и законспектируй его.

Для конспектирования предлагаются вопросы, на которые надо ответить либо цитируя Гончарова полностью (дословно и в кавычках), либо пересказывая отдельные критические суждения своими словами. Для удобства фрагменты, приведенные здесь, пронумерованы.

Если есть оценки Гончарова, с которыми вы не согласны, подчеркните их в своем конспекте.

 

Вопросы для конспектирования.

 

[1] Какую задачу ставит себе Гончаров?

[2] Что ценят в пьесе А. С. Грибоедова критики?

[3] Что ценит в пьесе Гончаров?

[4] До каких пор будут мелькать в обществе черты героев пьесы?

[5] Что в комедии никогда не умрет?

[6] Есть ли в пьесе «движение» (развитие действия)?

[7] Умен ли Чацкий? Кто он?

[8] Что связывает части комедии между собой?

[9] В чем Гончаров видит роль действующих лиц «другой, живой, бойкой комедии»?

[10] Каков психологический портрет Чацкого в конце пьесы?

[11] Почему, по мнению Гончарова, Грибоедов кончил пьесу катастрофой?

[12] Каков портрет Софьи глазами Гончарова и какое отношение к ней критика?

[13] Какова, по мнению Гончарова, роль Чацкого?

[14] В чем упрекает Гончаров современную ему критику?

[15] Каков идеал Чацкого?

[16] В чем вечность образа Чацкого?

[17] Что говорит Гончаров в последнем замечании о Чацком?

 

ИВАН АЛЕКСАНДРОВИЧ ГОНЧАРОВ

1812 – 1891

Иван Александрович Гончаров родился в Симбирске в богатой купеческой семье, окончил пансион, затем Коммерческое училище. В 1831 году поступил на словесное отделение Московского университета, потом служил чиновником в Симбирске, а с 1835 года – в Петербурге, где стал активным участником эстетического кружка и отдал дань господствовавшим там романтическим настроениям. Через участников кружка в 1846 году познакомился с В. Г. Белинским и другими разночинцами-демократами, вошел в круг редакции «Современника». Впоследствии Гончаров отошел от демократического движения. Особенную неприязнь вызывали у него взгляды Д. И. Писарева – писатель резко отзывался о «жалких и несостоятельных доктринах материализма, социализма и коммунизма».

Своеобразную трилогию составили романы Гончарова – «Обыкновенная история» (1847), «Обломов» (1849–1859), «Обрыв» (1869). В этих романах автор изобразил «лишних людей» – дворян и «новых людей», идущих им на смену. Особняком стоит книга путевых очерков «Фрегат Паллада» (1856–1857), написанных в результате совершенного им кругосветного путешествия.

Перу Гончарова принадлежит и ряд критических статей, среди которых статья «Миллион терзаний», посвященная пьесе А. С. Грибоедова «Горе от ума».

 

Мильон терзаний

(Критический этюд)

Горе от ума, Грибоедова. – Бенефис Монахова, ноябрь, 1871 г.

(фрагменты)

[1] Комедия «Горе от ума» держится каким-то особняком в литературе и отличается моложавостью, свежестью и более крепкой живучестью от других произведений слова. <…>

И мы здесь не претендуем произнести критический приговор в качестве присяжного критика: решительно уклоняясь от этого, – мы, в качестве любителя, только высказываем свои размышления тоже по поводу одного из последних представлений «Горе от ума» на сцене. Мы хотим поделиться с читателем этими своими мнениями, или лучше сказать, сомнениями о том, так ли играется пьеса, то есть с той ли точки зрения смотрят обыкновенно на ее исполнение и сами артисты, и зрители? А заговорив об этом, нельзя не высказать мнений и сомнений и о том, так ли должно понимать самую пьесу, как ее понимают некоторые исполнители, и может быть, и зрители. Не хотим опять сказать, что мы считаем наш способ понимания непогрешимым – мы предлагаем его только как один из способов понимания или как одну из точек зрения. <…>

[2] Одни ценят в комедии картину московских нравов известной эпохи, создание живых типов и их искусную группировку. Вся пьеса представляется каким-то кругом знакомых читателю лиц, и притом таким определенным и замкнутым, как колода карт. Лица Фамусова, Молчалина, Скалозуба и другие врезались в память та же твердо, как короли, валеты и дамы в картах, и у всех сложилось более или мене согласное понятие о всех лицах, кроме одного – Чацкого. Так все они начертаны верно и строго и так примелькались всем. Только о Чацком многие недоумевают: что он такое? Он как будто пятьдесят третья какая-то загадочная карта в колоде. Если было мало разногласия  в понимании других лиц, то о Чацком, напротив, разноречия не кончились до сих пор и, может быть, не кончатся еще долго.

Другие, отдавая справедливость картине нравов, верности типов, дорожат более эпиграмматической солью языка, живой сатирой – моралью, которую пьеса до сих пор, как неистощимый колодезь, снабжает всякого на каждый обиходный шаг жизни.

Но и те и другие ценители почти обходят молчанием самую «комедию», действие, и многие даже отказывают ей в условном сценическом движении.

Несмотря на то, всякий раз, однако, когда меняется персонал в ролях, и те и другие судьи идут в театр, И снова поднимаются оживленные толки об исполнении той или другой роли и о самых ролях, как будто в новой пьесе.

[3] Все эти разнообразные впечатления и на них основанная своя точка зрения у всех и у каждого служат лучшим определением пьесы, то есть что комедия «горе от ума» есть и картина нравов, и галерея живых типов, и вечно острая, жгучая сатира, и вместе с тем и комедия, и скажем сами за себя – больше всего комедия – какая едва ли найдется в других литературах, если принять совокупность всех прочих высказанных условий. Как картина, она, без сомнения, громадна. Полотно ее захватывает длинный период русской жизни – от Екатерины до императора Николая. В группе двадцати лиц отразилась, как луч света в капле воды, вся прежняя Москва, ее рисунок, тогдашний ее  дух, исторический момент и нравы. И это с такою художественною, объективною законченностью. И определенностью, какая далась у нас только Пушкину.

В картине, где нет ни одного бледного пятна, ни одного постороннего, лишнего штриха и звука, – зритель и читатель чувствуют себя и теперь, в нашу эпоху, среди живых людей. И общее и детали, все это не сочинено, а так целиком взято из московских гостиных и перенесено в книгу и на сцену, со всей теплотой и со всем «особым отпечатком» Москвы, – от Фамусова до мелких штрихов, до князя Тугоуховского и до лакея Петрушки, без которых картина была бы неполна.

[4] Однако для нас она еще не вполне законченная историческая картина: мы не отодвинулись от эпохи на достаточное расстояние, чтоб между ею и нашим временем легла непроходимая бездна. Колорит не сгладился совсем: век не отделился от нашего, как отрезанный ломоть: мы кое-что оттуда унаследовали, хотя Фамусовы, Молчалины, Загорецкие и прочие видоизменились так, что не влезут уже в кожу грибоедовских типов. <…> Но пока будет существовать стремление к почестям помимо заслуги, пока будут водиться мастера и охотники угодничать и «награжденья брать и весело пожить», пока сплетни, безделье, пустота будут господствовать не как пороки, а как стихии общественной жизни, – до тех пор, конечно, будут мелькать и в современном обществе черты Фамусовых, Молчалиных и других, нужды нет, что с самой Москвы стерся тот «особый отпечаток», которым гордился Фамусов. <…>

[5] Соль, эпиграмма, сатира, этот разговорный стих, кажется, никогда не умрут, как и сам рассыпанный в них острый и едкий, живой русский ум, который Грибоедов заключил, как волшебник духа какого-нибудь в свой замок, и он рассыпается там злобным смехом. Нельзя представить себе, что могла явиться когда-нибудь другая, более естественная, простая, более взятая из жизни речь. Проза и стихи слились здесь во что-то нераздельное, затем, кажется, чтобы их легче было удержать в памяти и пустить опять в оборот весь собранный автором ум, юмор, шутку и злость русского ума и языка. Этот язык так же дался автору, как далась группа этих лиц, как дался главный смысл комедии, как далось все вместе, будто вылилось разом, и все образовало необыкновенную комедию – и в тесном смысле как сценическую пьесу, и в обширном – как комедию жизни. Другим ничем, как комедией, она и не могла бы быть.

[6] Оставя две капитальные стороны пьесы, которые так явно говорят за себя и потому имеют большинство почитателей, – то есть картину эпохи, с группой живых портретов, и соль языка, – обратимся сначала к комедии как к сценической пьесе, потом как к комедии вообще, к ее общему смыслу, к главному разуму ее в общественном и литературном значении, наконец скажем и об исполнении ее на сцене.

Давно привыкли говорить, что нет движения, то есть нет действия в пьесе. Как нет движения? Есть – живое, непрерывное, от первого появления Чацкого на сцене до последнего его слова: «Карету мне, карету!»

Это – тонкая, умная, изящная и страстная комедия в тесном, техническом смысле, – верная в мелких психологических деталях, – но для зрителя почти неуловимая, потому что она замаскирована типичными лицами героев, гениальной рисовкой, колоритом места, эпохи, прелестью языка, всеми поэтическими силами, так обильно разлитыми в пьесе. Действие, то есть собственно интрига в ней, перед этими капитальными сторонами кажется бледным, лишним, почти ненужным.

Только при разъезде в сенях зритель точно пробуждается при неожиданной катастрофе, разразившейся между главными лицами, и вдруг припоминает комедию-интригу. Но и то не надолго. Перед ним уже вырастает громадный, настоящий смысл комедии.

[7] Главная роль, конечно, – роль Чацкого, без которой не было бы комедии, а была бы, пожалуй, картина нравов.

Сам Грибоедов приписал горе Чацкого его уму, а Пушкин отказал ему вовсе в уме.

Можно бы было подумать, что Грибоедов, из отеческой любви к своему герою, польстил ему в заглавии, как будто предупредив читателя, что герой его умен, а все прочие около него не умны.

Но Чацкий не только умнее всех прочих лиц, но и положительно умен. Речь его кипит умом, остроумием. У него есть и сердце, и притом он безукоризненно честен. Словом — это человек не только умный, но и развитой, с чувством, или, как рекомендует его горничная Лиза, он «чувствителен, и весел, и остер». Только личное его горе произошло не от одного ума, а более от других причин, где ум его играл страдательную роль, и это подало Пушкину повод отказать ему в уме. Между тем Чацкий, как личность, несравненно выше и умнее Онегина и лермонтовского Печорина. Он искренний и горячий деятель, а те – паразиты, изумительно начертанные великими талантами, как болезненные порождения отжившего века. Ими заканчивается их время, а Чацкий начинает новый век – и в этом все его значение и весь «ум».

И Онегин и Печорин оказались не способны к делу, к активной роли, хотя оба смутно понимали, что около них всех истлело. Они были даже «озлоблены», носили в себе «недовольство» и бродили как тени с «тоскующею ленью». Но, презирая пустоту жизни, праздное барство, они поддавались ему и не подумали ни бороться с ним, ни бежать окончательно. Недовольство и озлобление не мешали Онегину франтить, «блестеть» и в театре, и на бале, и в модном ресторане, кокетничать с девицами и серьезно ухаживать за ними в замужестве, а Печорину блестеть интересной скукой и мыкать свою лень и озлобление между княжной Мери и Бэлой, а потом рисоваться равнодушием к ним перед тупым Максимом Максимычем: это равнодушие считалось квинтэссенцией донжуанства. Оба томились, задыхались в своей среде и не знали, чего хотеть. Онегин пробовал читать, но зевнул и бросил, потому что ему и Печорину была знакома одна наука «страсти нежной», а прочему всему они учились «чему-нибудь и как-нибудь» – и им нечего было делать.

Чацкий, как видно, напротив, готовился серьезно к деятельности. Он «славно пишет, переводит», говорит о нем Фамусов, и все твердят о его высоком уме. Он, конечно, путешествовал недаром, учился, читал, принимался, как видно, за труд, был в сношениях с министрами и разошелся – нетрудно догадаться почему.

 

Служить бы рад, – прислуживаться тошно, —

 

намекает он сам. О «тоскующей лени, о праздной скуке» и помину нет, а еще менее о «страсти нежной» как о науке и о занятии. Он любит серьезно, видя в Софье будущую жену.

Между тем Чацкому досталось выпить до дна горькую чашу – не найдя ни в ком «сочувствия живого», и уехать, увозя с собой только «мильон терзаний». <…>

[8] Читатель помнит, конечно, все, что проделал Чацкий. Проследим слегка ход пьесы и постараемся выделить из нее драматический интерес комедии, то движение, которое идет через всю пьесу, как невидимая, но живая нить, связующая все части и лица комедии между собою.

Чацкий выбегает к Софье, прямо из дорожного экипажа, не заезжая к себе, горячо целует у ней руку, глядит ей в глаза, радуется свиданию, в надежде найти ответ прежнему чувству – и не находит. Его поразили две перемены: она необыкновенно похорошела и охладела к нему – тоже необыкновенно.

Это его и озадачило, и огорчило, и немного раздражило. Напрасно он старается посыпáть солью юмора свой разговор, частию играя этой своей силой, чем, конечно, прежде нравился Софье, когда она его любила, – частию под влиянием досады и разочарования. Всем достается, всех перебрал он – от отца Софьи до Молчалина – и какими меткими чертами рисует он Москву – и сколько из этих стихов ушло в живую речь! Но все напрасно: нежные воспоминания, остроты — ничто не помогает. Он терпит от нее одни холодности, пока, едко задев Молчалина он не задел за живое и ее. Она уже с скрытой злостью спрашивает его, случилось ли ему хоть нечаянно «добро о ком-нибудь сказать», и исчезает при входе отца, выдав последнему почти головой Чацкого, то есть объявив его героем рассказанного перед тем отцу сна.

С этой минуты между ею и Чацким завязался горячий поединок, самое живое действие, комедия в тесном смысле, в которой принимают близкое участие два лица, Молчалин и Лиза.

Всякий шаг Чацкого, почти всякое слово в пьесе тесно связаны с игрой чувства его к Софье, раздраженного какою-то ложью в ее поступках, которую он и бьется разгадать до самого конца. Весь ум его и все силы уходят в эту борьбу: она и послужила мотивом, поводом к раздражениям, к тому «мильону терзаний», под влиянием которых он только и мог сыграть указанную ему Грибоедовым роль, роль гораздо большего, высшего значения, нежели неудачная любовь, словом, роль, для которой и родилась вся комедия.

Чацкий почти не замечает Фамусова, холодно и рассеянно отвечает на его вопрос, где был? <…> Он и в Москву, и к Фамусову приехал, очевидно, для Софьи и к одной Софье. <…> Ему скучно и говорить с Фамусовым – и только положительный вызов Фамусова на спор выводит Чацкого из его сосредоточенности. <…> Но все еще раздражение его сдержанно. <…> Но его будит неожиданный намек Фамусова на слух о сватовстве Скалозуба. <…>

Эти намеки на женитьбу возбудили подозрение Чацкого о причинах перемены к нему Софьи. Он даже согласился было на просьбу Фамусова бросить «завиральные идеи» и помолчать при госте. Но раздражение уже шло crescendo[1], и он вмешался в разговор, пока небрежно, а потом, раздосадованный неловкой похвалой Фамусова его уме и прочее, возвышает тон и разрешается резким монологом:

«А судьи кто?» и т.д. Тут уже завязывается другая борьба, важная и серьезная, целая битва. Здесь в нескольких словах раздается, как в увертюре опер, главный мотив, намекается на истинный смысл и цель комедии. Оба, Фамусов и Чацкий, бросили друг другу печатку:

 

Смотрели бы, как делали отцы,

Учились бы, на старших глядя! –

 

раздался военный клик Фамусова. А кто эти старшие и «судьи»?

 

… За дряхлостию лет

К свободной жизни их вражда непримирима, —

 

отвечает Чацкий и казнит –

 

Прошедшего житья подлейшие черты.

 

Образовались два лагеря, или, с одной стороны, целый лагерь Фамусовы и всей братии «отцов и старших», с другой – один пылкий и отважный боец, «враг исканий». Это борьба на жизнь и смерть, борьба за существование, как новейшие натуралисты определяют смену поколений в животном мире. Фамусов хочет быть «тузом» – «есть на серебре и на золоте, ездить цугом, весь в орденах быть богатым и видеть детей богатыми, в чинах, в орденах и с ключом» – и так без конца, и все это только за то, что он подписывает бумаги, не читая и боясь одного, «чтоб множество не накопилось их».

Чацкий рвется к «свободной жизни», «к занятиям» наукой и искусством и требует «службы делу, а не лицам» и т.д. На чьей стороне победа? Комедия дает Чацкому только «мильон терзаний» и оставляет, по-видимому, в том же положении Фамусова и его братию, в каком они были, ничего не говоря о последствиях борьбы.

Теперь нам известны эти последствия. Они обнаружились с появлением комедии, еще в рукописи, в свет – и как эпидемия охватили всю Россию!

Между тем интрига любви идет своим чередом, правильно, с тонкою психологическою верностью, которая во всякой другой пьесе, лишенной прочих колоссальных грибоедовских красот, могла бы сделать автору имя.

Обморок Софьи при падении с лошади Мoлчалина, ее участье к нему, так неосторожно высказавшееся, новые сарказмы Чацкого на Молчалина – все это усложнило действие и образовало тот главный пункт, который назывался в пиитиках завязкою. Тут сосредоточился драматический интерес. Чацкий почти угадал истину. <…>

В третьем акте он раньше всех забирается на бал, с целью «вынудить признанье» у Софьи – и с дрожью нетерпенья приступает к делу прямо с вопросом: «Кого она любит?»

После уклончивого ответа она признается, что ей милее его «иные». Кажется, ясно. Он и сам видит это и даже говорит:

 

И я чего хочу,  когда все решено?

Мне в петлю лезть, а ей смешно!

 

Однако лезет, как все влюбленные, несмотря на свой «ум». И уже слабеет перед ее равнодушием. Он бросает никуда не годное против счастливого соперника оружие – прямое нападение на него, и снисходит до притворства.

 

Раз в жизни притворюсь, —

 

решает он, чтоб «разгадать загадку», а собственно, чтоб удержать Софью, когда она рванулась прочь при новой стреле, пущенной в Молчалина. Это не притворство, а уступка, которою он хочет выпросить то, чего нельзя выпросить, – любви, когда ее нет. <…> Затем оставалось только упасть на колени и зарыдать. Остатки ума спасают его от бесполезного унижения.

Такую мастерскую сцену, высказанную такими стихами, едва ли представляет какое-нибудь другое драматическое произведение. Нельзя благороднее и трезвее высказать чувство, как оно высказалось у Чацкого, нельзя тоньше и грациознее выпутаться из ловушки, как выпутывается Софья Павловна. Только пушкинские сцены Онегина с Татьяной напоминают эти тонкие черты умных натур.

Софье удалось было совершенно отделаться от новой подозрительности Чацкого, но она сама увлеклась своей любовью к Молчалину и чуть не испортила все дело, высказавшись почти открыто в любви. <…> Она в увлечении поспешила нарисовать его портрет во весь рост, может быть в надежде примирить с этой любовью не только себя, но и других, даже Чацкого, как портрет выходит пошл. <…>

У Чацкого рассеялись все сомнения:

 

Она его не уважает!

Шалит, она его не любит.

Она не ставит в грош его! –

 

утешает он себя при каждой ее похвале Молчалину и потом хватается за Скалозуба. Но ответ ее – что он «герой не ее романа» – уничтожил и эти сомнения. Он оставляет ее без ревности, но в раздумье, сказав:

 

Кто разгадает вас!

 

Он и сам не верил в возможность таких соперников, а теперь убедился в этом. Но и его надежды на взаимность, до сих пор горячо волновавшие его, совершенно поколебались, особенно когда она не согласилась остаться с ним под предлогом, что «щипцы остынут», при новой колкости на Молчалина, она ускользнула от него и заперлась.

Он почувствовал, что главная цель возвращения в Москву ему изменила, и он отходит от Софьи с грустью. Он, как потом сознается в сенях, с этой минуты подозревает в ней только холодность ко всему – и после этой сцены самый обморок отнес не «к признакам живых страстей», как прежде, а «к причуде избалованных нерв».

Следующая сцена его с Молчалиным, вполне обрисовывающая характер последнего, утверждает Чацкого окончательно, что Софья не любит соперника.

 

Обманщица смеялась надо мною! –

 

замечает он и идет навстречу новым лицам.

Комедия между ним и Софьей оборвалась; жгучее раздражение ревности унялось, и холод безнадежности пахнул ему в душу.

[9] Ему оставалось уехать; но на сцену вторгается другая, живая, бойкая комедия, открывается разом несколько новых перспектив московской жизни, которые не только вытесняют из памяти зрителя интригу Чацкого, но и сам Чацкий как будто забывает о ней и мешается в толпу. Около него группируются и играют, каждое свою роль, новые лица. Это бал, со всей московской обстановкой, с рядом живых сценических очерков, в которых каждая группа образует свою отдельную комедию, с полною обрисовкою характеров, успевших в нескольких словах разыграться в законченное действие.

Разве не полную комедию разыгрывают Горичи? Этот муж, недавно еще бодрый и живой человек, теперь опустившийся, облекшийся, как в халат, в московскую жизнь, барин, «муж-мальчик, муж-слуга, идеал московских мужей», по меткому определению Чацкого, – под башмаком приторной, жеманной, светской супруги, московской дамы:

А эти шесть княжен и графиня-внучка, – весь этот контингент невест, «умеющих, по словам Фамусова, принарядить себя тафтицей, бархатцем и дымкой», «поющих верхние нотки и льнущих к военным людям»?

Эта Хлестова, остаток екатерининского века, с моськой, с арапкой-девочкой, – эта княгиня и князь Петр Ильич – без слова, но такая говорящая руина прошлого; Загорецкий, явный мошенник, спасающийся от тюрьмы в лучших гостиных и откупающийся угодливостью, вроде собачьих поносок – и эти N.N., – и все толки их, и все занимающее их содержание!

Наплыв этих лиц так обилен, портреты их так рельефны, что зритель хладеет к интриге, не успевая ловить эти быстрые очерки новых лиц и вслушиваться в их оригинальный говор.

Чацкого уже нет на сцене, но он до ухода дал обильную пищу той главной комедии, которая началась у него с Фамусовым, в первом акте, потом с Молчалиным, – той битве со всей Москвой, куда он, по целям автора, затем и приехал.

[10] В кратких, даже мгновенных встречах с старыми знакомыми он успел всех вооружить против себя едкими репликами и сарказмами. Его уже живо затрогивают всякие пустяки – и он дает волю языку. Рассердил старуху Хлестову, дал невпопад несколько советов Горичеву, резко оборвал графиню-внучку и опять задел Молчалина.

Но чаша переполнилась. Он выходит из задних комнат уже окончательно расстроенный и, по старой дружбе, в толпе опять идет к Софье, надеясь хоть на простое сочувствие. Он поверяет ей свое душевное состояние:

 

Мильон терзаний! —

Груди от дружеских тисков,

 

говорит он.

 

Ногам от шарканья, ушам от восклицаний,

А пуще голове от всяких пустяков!

Здесь у меня душа каким-то горем сжата! –

 

жалуется он ей, не подозревая, какой заговор созрел против него в неприятельском лагере.

«Мильон терзаний!» и «горе!» – вот что он пожал за все, что успел посеять. До сих пор он был непобедим: ум его беспощадно поражал больные места врагов. <…> Он  чувствовал свою силу и говорил уверенно. Но борьба его истомила. <…>

Он не только грустен, но и желчен, придирчив. Он, как раненый, собирает все силы, делает вызов толпе – и наносит удар всем, – но не хватило у него мощи против соединенного врага.

Он впадает в преувеличения, почти в нетрезвость речи, и подтверждает во мнении гостей распущенный Софьей слух о его сумасшествии. <…>

Он перестало владеть собой и даже не замечает, что он сам составляет спектакль на бале. <…>

Он точно «сам не свой», начиная с монолога «О французике из Бордо» – и таким остается до конца пьесы. Впереди пополняется только «мильон терзаний».

Пушкин, отказывая Чацкому в уме, вероятно, всего более имел в виду последнюю сцену 4-го акта, в сенях, при разъезде. Конечно, ни Онегин, ни Печорин, эти франты, не сделали бы того, что проделал в сенях Чацкий. Те были слишком дрессированы «в науке страсти нежной», а Чацкий отличается и, между прочим, искренностью и простотой, и не умеет и не хочет рисоваться. Он не франт, не лев. Здесь изменяет ему не только ум, но и здравый смысл, даже простое приличие. Таких пустяков наделал он!

Отделавшись от болтовни Репетилова и спрятавшись в швейцарскую в ожидании кареты, он подглядел свидание Софьи с Молчалиным и разыграл роль Отелло, не имея на тол никаких прав. Он упрекает ее, зачем она его «надеждой завлекала», зачем прямо не сказала, что прошлое забыто. Тут что ни слово – то неправда. Никакой надеждой она его не завлекала. Она только и делала, что уходила от него, едва говорила с ним, призналась в равнодушии, назвала какой-то старый детский роман и прятанье по углам «ребячеством» и даже намекнула, что «бог ее свел с Молчалиным».

А он, потому только, что –

 

…так страстно и так низко

Был расточитель нежных слов, –

 

в ярости за собственное свое бесполезное унижение, за напущенный на себя добровольно самим собой обман, казнит всех, а ей бросает жестокое и несправедливое слово:

 

С вами я горжусь моим разрывом, —

 

когда нечего было и разрывать! Наконец просто доходит до брани, изливая желчь:

 

На дочь, и на отца,

И на любовника глупца, —

 

и кипит бешенством на всех, «на мучителей толпу, предателей, нескладных умников, лукавых простаков, старух зловещих» и т.д. И уезжает из Москвы искать «уголка оскорбленному чувству», произнося всему беспощадный суд и приговор!

Если б у него явилась одна здоровая минута, если б не жег его «мильон терзаний», он бы, конечно, сам сделал себе вопрос: «Зачем и за что наделал я всю эту кутерьму?» И, конечно, не нашел бы ответа.

[11] За него отвечает Грибоедов, который неспроста кончил пьесу этой катастрофой. В ней, не только для Софьи, но и для Фамусова и всех его гостей, «ум» Чацкого, сверкавший, как луч света в целой пьесе, разразился в конце в тот гром, при котором крестятся, по пословице, мужики.

[12] От грома первая перекрестилась Софья, остававшая

«Мильон терзаний» — анализ критической статьи Ивана Гончарова по произведению «Горе от ума»

Меню статьи:

Личность Ивана Гончарова вошла в историю литературы. Писателя, литературного критика, члена-корреспондента академии наук Петербурга и действительного статского советника знают по многих произведениям. Из самых главных – «Обломов», опубликованный в «Отечественных записках», «Обрыв» – текст, который вышел в «Вестнике Европы», а также «Обыкновенная история» из «Современника».

В 1872 году свет увидел текст «Мильон терзаний». Именно такое название носит статья литературно-критического характера, изданная Гончаровым. Автор обращается к анализу другого шедевра русской литературы, который уже стал классикой, – «Горя от ума». Русский критик пишет, что «Горе от ума» заняло должное место в русской литературе, ведь текст актуален и свеж. Обратимся же к краткому содержанию критической прозы Гончарова.

Ремарка о грибоедовском тексте «Горе от ума»

Так как Гончаров обращается к грибоедовской пьесе, мы считаем полезным в нескольких словах вспомнить о том, что это же это за произведение. «Горе от ума» считается написанной в стихах комедией русского литератора, дипломата и статского советника Александра Грибоедова. Произведение написано в стиле классицизма, однако видно, что автор вдохновлялся также романтизмом и реализмом, которые как раз начали входить моду в этот период. Пьеса глубоко афористична – эта черта обусловила растаскивание произведение Грибоедова на цитаты, многие из которых превратились в крылатые выражения (например, фразы «А судьи кто?», «Герой не моего романа», «С чувством, с толком, с расстановкой», «Свежо предание, а верится с трудом» и другие выражения).

Илья Ильич Обломов в произведении Ивана Гончарова «Обломов» – человек ленивый, апатичный, чрезмерно мечтательный и совершенно неприспособленный к реальной жизни. Предлагаем читателям ознакомиться с описанием его образа, который в романе является центральным и наиболее ярким.

О «Горе от ума», кроме гончаровского текста, которому посвящается эта статья, существуют и другие отзывы. Например, о пьесе писал также Пушкин, который, чуть ли не первым, выделил значение пьесы для культуры:

В комедии «Горе от ума» кто умное действующее лицо? Ответ: Грибоедов. А знаешь ли, что такое Чацкий? Пылкий, благородный и добрый малый, проведший несколько времени с очень умным человеком (именно с Грибоедовым) и напитавшийся его мыслями, остротами и сатирическими замечаниями <…> Первый признак умного человека – с первого взгляду знать, с кем имеешь дело и не метать бисера перед Репетиловыми и тому подобными…

Краткая характеристика содержания «Мильона терзаний»

Русский критик с самого начала говорит, что грибоедовскую пьесу трудно классифицировать, потому что этот текст стоит отдельно от других значимых произведений в русской литературе. Произведение называется Гончаровым крепким, моложавым и свежим, а также живучим, ведь актуальность «Горя от ума» не исчезает. Писатель оригинален, когда дело доходит до сравнений и аналогий. Так, Иван Гончаров проводит параллели между текстом Грибоедова и столетним старцем: казалось бы, старик должен умереть, однако погибают все вокруг него, но не он сам.

С другой стороны, Гончарова удивляет, что участь столетнего старца в литературе постигла произведение Грибоедова. По мнению критика, Пушкин имеет «больше прав на долговечность». Но персонажи произведений Александра Сергеевича, похоже, не выдерживают испытания временем. Пушкинские персонажи бледны, время героев русского гения прошло, а сам Пушкин уже стал историей. Между тем, Грибоедов – это не история, а современность.

Гончаров подчеркивает, что «Горе от ума» – это комедия, которая заключает внутри себя еще одну комедию, как мир в мире. Таким образом, на поверхность проступает несколько сюжетов. Первый сюжет посвящен любовной интриге в парах Чацкий – София, а также Лиза – Молчалин. Гончаров комментирует этот феномен следующим образом:

…Когда первая прорывается, в промежутке является неожиданно другая, и действие завязывается снова, частная комедия разыгрывается в общую битву и связывается в один узел…

Пушкин, Лермонтов и Грибоедов: жизненность «Горя от ума»

Несмотря на то, что «срок годности» текстов Пушкина прошел раньше, грибоедовские произведения были созданы раньше пушкинских. Так, «Горе от ума» вышло из-под писательского пера раньше «Евгения Онегина» и «Героя нашего времени», однако сумело пережить оба текста. «Горе от ума» смогло пережить даже фееричного Гоголя. Русский критик уверен: эта пьеса «переживет и еще много эпох и все не утратит своей жизненности».

Грибоедовскую пьесу сразу же, как только текст опубликовали, расхватали на цитаты. Однако это не привело к опошлению текста, как это обычно бывает, когда текст обретает популярность. Гончаров заметил, что наоборот – «Горе от ума» от такой популяризации «сделалось как будто дороже для читателей».

Отдельная ситуация наблюдается при попытке поставить «Горе от ума» на сцене. При этом, по мнению Гончарова, актерам стоит использовать творческий подход, создавать идеалы. Кроме того, артистам следует художественно исполнять язык пьесы. Пьеса Грибоедова, безусловно, строится на реальных исторических мотивах, однако русский критик подчеркивает, что «Горе от ума» нельзя разыгрывать на сцене под видом произведения, отсылающего к исторической верности. Нет, «Горе от ума» обладает скорее сильной художественной правдоподобностью:

…живой след почти пропал, а историческая даль еще близка. Артисту необходимо прибегать к творчеству и созданию идеалов, по степени своего понимания эпохи и произведения Грибоедова <…> Актер, как музыкант, обязан… додуматься до того звука голоса и до той интонации, какими должен быть произнесен каждый стих: это значит – додуматься до тонкого критического понимания всей поэзии…

«Горе от ума» как картина нравов

Итак, в русской литературе у грибоедовской пьесы особая роль. Автор «Мильона терзаний» считает произведение специфической картиной нравов. Писатель рисует для читателя галерею живых типажей, реально существующих людей. Но что такое «Горе от ума»? По мнению Гончарова, это:

…вечно острая, жгучая сатира, и вместе с тем и комедия <…> Полотно ее захватывает длинный период русской жизни – от Екатерины до императора Николая…

По большей части, «Горе от ума», конечно, предстает как комедийное произведение. Но это огромный мир, который показывает читателю реалии жизни русской культуры. Отдельное внимание стоит уделить также героям «Горя от ума».

О героях «Горя от ума»

Ключевых персонажей грибоедовской пьесы – не больше двадцати, однако в этих типажах автор сумел отразить всю прежнюю Москву, дух города, историческую ситуацию, а также нравственные устои и обычаи.

Горе от ума. Эпизод

В центре произведения находится фигура Чацкого. Мужчина умер, как говорит критик, «положительно умен», остроумен, а еще идеально честен. По мнению автора «Мильона терзаний», личность Чацкого стоит на порядок, чем Печорин или Онегин. Последние двое Гончарову представляются паразитами. Чацкий, в отличие от пушкинского и лермонтовского героев, персонаж активный, потому что всегда готов действовать. Однако фраза «мильон терзаний» сказана именно о Чацком. Почему? Несмотря на свою, казалось бы, положительность, Чацкий не получает от окружающих людей ни сочувствующего намека, ни жалости, поэтому уезжает с тяжестью на сердце.

Оппозиционные группы персонажей «Горя от ума»

Каждая из групп персонажей ассоциируется с определенным набором качеств. Например, Чацкий играет страдательную роль, обличает ложь, выступает маркером отживших вещей и порядков. Образ Чацкого раскрывает то, что мешает новой, свободной жизни. Идеал героя, таким образом, – это свобода от «всех цепей рабства, которыми оковано общество». Группа «Фамусов», с одной стороны, глубоко внутри понимают правоту Чацкого, однако желание выжить и продолжить существовать мешает «братии» открыто стать на сторону героя.

Иван Александрович Гончаров является одним из ведущих прозаиков XIX века. Предлагаем любителям классики ознакомиться с его биографией.

Гончаров делает заключение, что Чацкий – это рок любого времени, поэтому «Горе от ума» и не теряет актуальности. Особенно же яркой становится звезда Чацкого в период смены эпох.

Группа «Фамусов» отличается жаждой почестей и славы, стремлением угождать и поддакивать ради получения личной выгоды. Гончаров называет таких героев мастерами и охотниками угодничать, получать награждения, чтобы, прежде всего, весело и беззаботно жить. Такой образ жизни сопровождается разнообразными пороками: ложью, сплетнями, бездельем и, в конце концов, пустотой.

Фигура Чацкого в деталях

Что касается карты героев, то есть общей раскладки персонажей «Горя от ума», то критик придерживается мнения, что в тексте Грибоедова все действующие лица разделились на две группы. В первом символическом лагере заняли свои места «Фамусовы и вся братия», а в другой группе оказался Чацкий. Гончаров называет Чацкого пылким и отважным борцом, который участвует в борьбе «на жизнь и смерть», в битве за возможность существовать. Однако такой способ жизни логично приводит к усталости, ведь, пережив бал, герой непременно желает найти покой. Хотя бы на время. Гончаров пишет:

…Он, как раненый, собирает все силы, делает вызов толпе – и наносит удар всем, – но не хватило у него мощи против соединенного врага…

Чацкого постепенно принимают за безумца: герой часто прибегает к преувеличениям, речь грибоедовского персонажа отдает нетрезвостью. Наступает момент, когда Чацкий уже не в состоянии заметить, что сам превратился в бал, в спектакль, от которого бежал.

У Чацкого есть сокровище, которое, кажется, потеряли многие в наше время. У героя есть сердце. Лиза, служанка, положительно отзывается о Чацком, называя героя чувствительным, веселым и умным до остроты.

Между тем, образ Чацкого омрачается личным горем. Пьеса названа «Горем от ума», однако Гончаров пишет, что не в уме кроется причина личных несчастий Чацкого. Беда заключается в сострадательной роли героя Грибоедова.

Горечь участи Чацкого

Гончаров замечает, что судьба Чацкого состоит только в сеянии. Плоды же от этого сеяния суждено пожинать другим людям. Чацкие – мы говорим во множественном числе, потому что это типаж, а не один образ, – несут своеобразный терновый венец на своих головах: такие люди терзаются от любой мелочи, но больше всего – от столкновения ума и сострадательности, неразделенного любовного чувства, боли оскорбленного достоинства. Гончаров так отзывается о личности Чацкого:

…Он требует места и свободы своему веку: просит дела, но не хочет прислуживаться, и клеймит позором низкопоклонство и шутовство…

Таким образом, мы медленно подходим к идее свободной жизни, которая воплощается личностью Чацкого. Что такое свободная жизнь в трактовке Гончарова? Прежде всего, это возможность не зависеть от рабских цепей, не пресмыкаться перед вышестоящими лицами. К сожалению, цепи зависимостей настолько окутали общество, что лагерь «Фамусовых», хоть и понимает истину положения дел, все же боится сломать системы или идти против устоявшегося порядка. Какова роль Чацкого? Гончаров дает ответ на этот вопрос в таких строках:

…Он вечный обличитель лжи, запрятавшейся в пословицу: «Один в поле не воин». Нет, воин, если он Чацкий, и притом победитель, но передовой воин, застрельщик – и всегда жертва <…> Чацкие живут и не переводятся в обществе, повторяясь на каждом шагу, в каждом доме, где под одной кровлей уживается старое с молодым<…> Каждое дело, требующее обновления, вызывает тень Чацкого…

Кто такая София?

Конечно, Гончаров не мог позабыть и о фигуре Софии. Героиня принадлежит к разряду женщин, черпающих «житейскую мудрость из романов и повестей». Для таких женщин характерно яркое воображение, умение чувствовать. Но София слаба в тех областях, которые касаются мыслей и знаний. Однако героиня стремится к знаниям и мыслям, которым барышень в то время обычно не учили.

Эпизод. Горе от ума

По нашему мнению, София похожа на типаж так называемых тургеневских барышень, однако Гончаров усматривает в образе грибоедовской Софии сходство с фигурой Татьяны из пушкинского «Евгения Онегина»:

… обе, как в лунатизме, бродят в увлечении с детской простотой …

Софья желает почувствовать себя в роли покровителя. Так, именно в этом образе героиня выступает в романе с Молчалиным. Чувства Чацкого к Софье также играют важную роль в произведении. Чацкого раздражает ложь, проглядывающаяся в поступках девушки. С одной стороны, Чацкого тянет к Софье, но, с другой стороны, героиня служит для Чацкого мотивом и поводом для страданий, которые омрачили душу героя в итоге. Чацкий, хоть и страдает, все равно в результате побеждает. Герой пытается выпросить то, что невозможно получить просьбами, а именно: любовь:

Но есть ли в нем та страсть?
То чувство? Пылкость та?
Чтоб, кроме вас, ему мир целый
Казался прах и суета?

Противостояние чувств и ума

В оппозиции и несовместимости ума и чувств кроется главная драма пьесы. Гончаров считает, что изначально Чацкого спасал ум и острота мысли, однако пламя страсти поглотило достоинство и личность героя. Все, что спасает Чацкого от окончательного «бесполезного унижения», – это «остатки ума».

Софья нуждается не столько в Молчалине, сколько в ничтожном характере этого героя. Однако девушка, в то же время, признает, что встреча с Чацким для нее знаковая и неслучайная:

Смотрите, дружбу всех он в доме приобрел;
При батюшке три года служит,
Тот часто без толку сердит,
А он безмолвием его обезоружит <…>
<…> от старичков не ступит за порог <…>
<…> Чужих и вкривь и вкось не рубит, –
Вот я за что его люблю…

«Мильон терзаний» как горе Чацкого

Чацкий, действительно, уходит в сумасшествие, ведь старается находить в словах Софьи то, чего на самом деле в этих словах нет. Для героя такой способ представляется попыткой успокоения и самооправдания.

Чацкий и Софья. Горе от ума

После неудачи с Софьей Чацкий ввергается в другие круговороты жизни Москвы. Например, группа Горичевых – хозяин, который вконец опустился, услужливый муж, находящийся под каблуков у суровой супруги, и сама жена – госпожа Горичева – жеманная и приторная особа. Также Чацкий встречается с Хлестовой – героиней, которая, кажется, осталась от века Екатерины, с Петром Ильичем – еще одной руиной из прошлого, с Загорецким – очевидным мошенником и другими героями из категории «Фамусовых».

Трансформации личности Чацкого

Ум Чацкого переживает трансформации. Теперь речь Чацкого отличают едкие реплики, цинизм и сарказм. Таким стилем общения и поведения герой вызывает антипатию со стороны окружающих людей. У Чацкого остается надежда – найти сострадание и сочувствие в душе Софьи. Однако герой не знает, что против него готовится заговор в лагере «Фамусовых»:

«Мильон терзаний» и «горе» – вот, что он пожал за все, что успел посеять. До сих пор он был непобедим: ум его беспощадно поражал больные места врагов…

Ум Чацкого слабеет в момент, когда герой устает от бесконечной борьбы. На смену былой веселости, остроте, симпатичности и чувствительности приходит желчь, придирчивость и грусть. Даже в конце Чацкий не ведет себя, подобно Онегину или герою Лермонтова, как франт. Герой Грибоедова продолжает хранить свою искренность, однако позволяет себе роковую слабость: ревность захлестывает Чацкого, когда герой видит свидание девушки с Молчалиным. Мужчина упрекает героиню, потому что та дала ему надежду. Однако Гончаров подчеркивает, что Софья, наоборот, постоянно отталкивала Чацкого:

А между тем Софья Павловна индивидуально не безнравственна: она грешит грехом неведения, слепоты, в которой жили все…

Выводы Гончарова

Чтобы передать главную нравственную и идейную установку «Горя от ума», русский критик обращается к поэзии Пушкина:

Свет не карает заблуждений,
Но тайны требует для них!

С одной стороны, Чацкий помогает Софье лишиться той неразумной наивности и слепоты, которая изначально характерна для личности героини. Однако Софья все равно не способна оказывать Чацкому уважение: герой – это свидетельство ошибок и пороков Софьи, «укоряющий свидетель», который открывает девушке глаза на истинное обличье Молчалина. Софья же, согласно трактовке Гончарова, предстает эдакой смесью «хороших инстинктов» и лжи, «живого ума» и отсутствия хотя бы намеков на наличие идей, собственного мнения и убеждений. Софья больна умственной и нравственной слепотой, которая лежит непреодолимой пропастью между девушкой и Чацким. Однако это не недостаток самой Софьи, это качества, привитые воспитанием. Сама же героиня горяча, нежна и мечтательна. Вспомним, о чем мы говорили в начале нашей статьи:

… Женщины учились только воображать и чувствовать и не учились мыслить и знать …

Отправить ответ

avatar
  Подписаться  
Уведомление о