Повесть евпатий коловрат – ,

Сказание о Евпатии Коловрате читать онлайн, Голицын Сергей Михайлович

Сергей Голицын

СКАЗАНИЕ О ЕВПАТИИ КОЛОВРАТЕ

© Издательство «Малыш» 1984

авно то было. Осенью 1237 года внезапно подошли с юга к самым границам земли Рязанской несметные полчища разноплемённых войск и встали на берегу реки Воронеж. Откуда они явились — никто на Руси не знал, а привёл их покоритель многих царств — монголо-татарский хан Батый.

Услышал рязанский князь Юрий Игоревич о незваных гостях и направил в их стан посольство с богатыми подарками. Дорогие собольи и бобровые меха, драгоценные серебряные сосуды повезли послы, два табуна резвых коней-скакунов повели. Думал князь Юрий Игоревич откупиться подарками, надеялся— останется хан Батый доволен, не пойдёт воевать землю Русскую. А во главе посольства он поставил молодого сына своего — Фёдора.

Прибыли послы в стан Батыев, посмотрели направо, посмотрели налево и увидели, что вдоль реки Воронеж на многие вёрсты войлочные шатры раскинулись: тысячи костров дымились, бараньи туши на вертелах жарились. Смутились послы. Сколько же тут рати стоит — не сосчитать!

Подвели их к малиновому шёлковому шатру повелителя всего этого воинства. Встали они в ряд, опустив головы, впереди встал княжич Фёдор, скрестив руки на груди.

Вышел хан Батый из шатра, залюбовался статными конями в дорогой сбруе. А кони хвостами тревожно обмахивались, позванивали бубенцами на уздечках.

Княжич Фёдор ступил шаг вперёд, поклонился хану. Выпрямился и опять встал, скрестив руки. Смело взглянул он в раскосые, чёрные, как два уголька, глаза хана.

А тот приказал подарки принять. Но счёл он дерзким взгляд княжича, и поклон его показался ему небрежным. Нахмурил он свои вытянутые в ниточку, чёрные, сросшиеся брови и через толмача-переводчика велел передать:

— Мало мне ваших даров.

Потемнел лицом княжич Фёдор и ответил:

— Если нас одолеете — всё будет ваше. А встретим вас, как незваных гостей встречают.

Хан Батый махнул рукой своим стражам. Наскочили они на княжича и на его свиту и тотчас зарубили их всех саблями.

Двинулись несчитанные полчища воевать княжество Рязанское, покорять землю Русскую. Ехали они на своих низких лохматых конях медленно. Одна рать держала путь правее, другая — левее, а сам хан Батый вёл лучшие полки по средней дороге.

Послал князь Юрий Игоревич гонцов в стольный город Владимир, что на реке Клязьме. Правил той соседней землёй, многими городами и сёлами великий князь владимирский — Юрий Всеволодович. Передал ему через гонцов тёзка:

— Поспешай, князь, собирай полки на подмогу. Идёт на Русь сила небывалая. Сына моего любимого убили.

В стародавней неприязни с Рязанью были князья владимирские. Надумал великий князь Юрий Всеволодович недобрую думу; «Не сыщут Батыевы воины дороги на город Владимир. Преградит им путь река Ока широкая. Леса и болота меж Владимиром и Рязанью раскинулись. К нам никакая рать не доберётся. А коли будут соседи побиты и пожжены, видно, такова им судьба».

Так и не дождался помощи от владимирцев князь Юрий Игоревич. Собрал он всё рязанское воинство, пошёл навстречу полчищам хана Батыя.

Зима наступила. Морозы землю сковали. Двигались завоеватели по земле Рязанской легко. Все те деревни, какие им по пути попадались, они сжигали. Кто не успел убежать — тех убивали без пощады. И алые зарева все ночи полыхали на тёмном небе…

Встретились обе рати. Отважно сражались рязанцы, князь Юрий Игоревич в первых рядах бился. Но на одного рязанского воина десять вражеских приходилось. Пал смертью храбрых великий князь Юрий Игоревич, пали все его воины.

Дальше на север двинулись полки хана Батыя.

Первым городом на их пути была Рязань. Кремль там на крутом берегу Оки меж двух оврагов высился дубовый, с деревянными островерхими могучими башнями, глубокий ров шёл от оврага до оврага. А внутри кремля красовались боярские терема узорчатые и храмы, что сверкали главами на морозном солнце, будто серебряные.

Оставалось в Рязани совсем мало войска — всё больше старики. Заперлись накрепко в кремле городские жители, отважились сражаться и старые, и жёны, даже дети. Поднялись старые воины на стены и в башнях засели: кто меч точил, кто стрелы в колчане пересчитывал. Ждали врагов, решили не отдавать родного города, биться до последнего.

Подошли полчища хана Батыя, окружили кремль, подожгли избы посада. Подтянули к стенам камнемёты — хитроумные станки из деревянных брусьев с перетянутыми от одной стороны на другую верблюжьими жилами.

Пять дней враги к приступу готовились. На шестой день принялись камни паклей обёртывать, поджигать паклю и закидывать за стены кремля.

Заполыхало то тут, то там. Осаждённые бросились тушить пожары.

Хан Батый махнул шёлковым платком, и его воины тотчас же понесли к стенам кремля лестницы и полезли на приступ. А сверху защитники города осыпали их стрелами, лили на них кипяток и горящую смолу. Но ворвались враги в город.

Было это 21 декабря.

Короток зимний день. С утра до вечера кипела битва на узких кремлёвских улицах. Рязанцы бились за каждую церковь, за каждый терем, избу, землянку, бились, пока рука меч или топор держала, пока глаза видели. К вечеру не осталось среди пожарищ ни стонущего, ни плачущего, все вместе мёртвыми лежали.

Погиб славный город Рязань, весь погорел дотла, до последней землянки.

Двинулась Батыева рать дальше на север.

По всей Руси полетела молва о гибели Рязани. Добралась злая весть и до города Чернигова. А в ту пору некий рязанец по имени Евпатий Коловрат собирал там подати своему князю. Был он могуч в плечах, очи ясные. Славился он отвагой.

Созвал Евпатий Коловрат семерых своих дружинников и рассказал им о страшной беде. Тотчас же взнуздали они коней и помчались к родному городу. Скакали днями, часть ночей захватывали, пересаживались с коня на коня. Скакали сквозь леса и болота, не знали устали, а коли встречали по пути каких молодцев, звали их с собой.

Прискакало в Рязань уже семьдесят воинов.

Увидели они перед собой город мёртвый, снегом засыпанный. Всюду: и на кремлёвских развалинах, и на посадах — грудились обгорелые брёвна, торчали печные трубы, как столбы закоптелые.

Спешился Евпатий Коловрат и в страшном волнении пошёл искать свою избу.

Вспомнил он, как, бывало, сиживал на лавочке под слюдяными окошками, а с ним рядом сидели — грелись на солнышке отец, мать и любимая молодая жена. Она держала на руках запелёнутого младенца-сына и убаюкивала его тихими песнями…

Так всё перемешалось в пламени пожара, так всё было засыпано снегом, что Евпатий не только своей избы, даже своей улицы не смог найти.

Распалился он сердцем, встал у обгорелого дерева, обтёр пот со лба. А глаза его оставались сухими. Так было велико его горе, что он и плакать не мог, только рука его крепче сжимала меч.

Вернулся он к своим воинам, какие ожидали его на берегу реки Оки, и сказал им такие слова:

— Други мои милые, воины верные, храбрые. Нет нашего родного города, нет наших отцов, матерей, братьев, сестёр, жён и детей. Мало нас набралось, всего семьдесят. Но мы отважны и хитры. Помчимся следом за ненавистным ханом Батыем и за его полчищами, нагоним, будем тёмными ночами пробираться к их станам, нападать на отсталых и сонных. Отомстим за землю Русскую, за её сынов, безвременно погибших, или все до одного ляжем костьми.

И поскакали мстители по льду замёрзшей реки Оки, от одной погорелой деревни к другой. По дороге к ним присоединились те молодцы, кому удалось скрыться от врагов.

Прискакали они к городу Коломне. Их, удальцов, набралось уже сто семьдесят.

Была Коломна городом славным, стояла на высоком берегу

Москвы-реки. Издали виднелись островерхие башни кремля, храмы, терема, избы. А теперь перед Евпатием Коловратом предстали одни пожарища.

Притомились Евпатиевы кони резвые и его верные воины. Решили они день отдохнуть, пошли искать хоть какую еду и наткнулись на седого деда. Был дед от ран, холода и голода едва живой. Рассказал он, какая яростная битва в Коломне кипела. Великий князь владимирский — Юрий Всеволодович послал рать защищать Коломну, да невелико войско послал, на одного русского десять врагов пришлось. Храбро сражались русские воины и все до одного полегли. И все коломенцы полегли, один он жив остался.

На другое утро поскакали отдохнувшие Евпатиевы воины дальше на север, куда указал старый дед — к городу Москве. К вечеру следующего дня завидели они — дымятся вдали развалины.

В ту пору совсем малым городом была Москва. Стояла она на высоком берегу Москвы-реки при впадении в неё речки Неглинной.

А считали Москву краше многих других городов русских. Кто туда попадал, всегда любовался её деревянным кремлём, её посадами на семи холмах.

И была разрушена Москва, пали её храбрые защитники.

Раз дымились ещё развалины и тлели кое-где уголья, значит, Батыевы полчища недалеко ушли.

Выстроил Евпатий Коловрат своих ратников, стал считать — и насчитал их уже семьсот. Вот сколько люду присоединилось по пути! Обратился Евпатий к своим воинам:

— Братья мои милые! Скоро догоним незваных пришельцев. Мало нас, но будем сражаться до последнего. Вперёд!

А Батыева рать от Москвы повернула прямо на восток, на город Владимир. Был Владимир старшим над городами Су …

knigogid.ru

Повесть о Евпатии Коловрате Отрывок из «Повести о разорении Рязани Батыем[108] ». Перевод Д. Лихачева

Повесть о Евпатии Коловрате

Отрывок из «Повести о разорении Рязани Батыем[108]». Перевод Д. Лихачева

Средневековая русская словесность была необычайно разнообразна. Наши предки стремились сохранить память о наиболее примечательных деяниях и выдающихся людях. Ты уже знаешь, как создавались образы народных богатырей в былинах. Но тебе надо знать, что образы эти рождены не фантазией сказителей, а самим русским народом.

С древнейших времен на Руси создавались летописи. Летопись – это жанр средневековой русской литературы, письменный свод описаний реальных, легендарных и вымышленных событий. Летописи создавались, чтобы сохранить память о деяниях и событиях прошлого, свидетелем которых был сам летописец (составитель летописи), о чем он услышал или прочел в других книгах. Древнейшая дошедшая до нас летопись «Повесть временных лет», созданная в Киеве Нестором, восходит к XII веку, но содержит в себе сведения и о гораздо более ранних периодах.

Уже в ранних летописях начали появляться самостоятельные повествования, на основе которых возник жанр военной повести. Этот жанр воспевал ратные подвиги не только князей, но и доблестных дружинников, с оружием в руках отстаивающих дело, которые они считали правыми.

В 1236 году началось нашествие на Русь монголов, предводительствуемых ханом Батыем. В 1237 году их полчища напали на русский город Рязань, взяли и разорили его. Но нелегко далась врагу победа, и в суровой битве под стенами Рязани многие русские воины проявили силу и отвагу.

Об этом скорбном и героическом событии безымянным автором была написана «Повесть о разорении Рязани Батыем в 1237 году». Одна из частей этого произведения рассказывает о подвигах Евпатия Коловрата, мужественного и сильного воина, любящего родную землю и ненавидящего ее врагов.

Создатель «Повести о разорении Рязани Батыем», несомненно, очень хорошо знал и любил русские былины. Посмотри, как смело он вводит в свой рассказ о Евпатии Коловрате былинные приемы повествования. Попробуй сам назвать их, прочитав это произведение.

Да и облик Евпатия Коловрата напоминает богатырей героического эпоса. Роднит его с этими богатырями и беззаветная любовь к Родине, и ратное мастерство.

Но есть в «Повести» и отличия от былин. Во-первых, в ней отчетливо различается голос повествователя, оценивающего подвиги Коловрата. А во-вторых, отношение к герою здесь выражает и его злейший враг – Батый, восхищающийся этим человеком.

* * *

И увидел безбожный царь Батый страшное пролитие крови христианской, и еще больше разъярился и ожесточился, и пошел на Суздаль и на Владимир, собираясь Русскую землю попленить, и веру христианскую искоренить, и церкви Божьи до основания разорить. И некто из вельмож рязанских, по имени Евпатий Коловрат, был в то время в Чернигове с князем Ингварем Ингваревичем, и услышал о нашествии зловредного царя Батыя, и выступил из Чернигова с малою дружиною, и помчался быстро. И приехал в землю Рязанскую, и увидел ее опустевшую: города разорены, церкви пожжены, люди убиты. И примчался во град Рязань и увидел город разорен, государей убитых и множество народа полегшего: одни убиты и посечены, другие пожжены, а иные в реке потоплены. И воскричал Евпатий в горести души своей, распалялся в сердце своем. И собрал небольшую дружину – 1700 человек, соблюденных[109] Богом вне города. И погнались вослед безбожного царя, и едва нагнали его в земле Суздальской, и внезапно напали на станы Батыевы. И начали сечь без милости, и смешалися все полки татарские. И стали татары точно пьяные или безумные. И бил их Евпатий так нещадно, что и мечи притуплялись, и брал он мечи татарские и сек их татарскими. Татарам почудилось, что мертвые восстали. Евпатий же, насквозь проезжая сильные полки татарские, бил их нещадно. И ездил средь полков татарских так храбро и мужественно, что и сам царь устрашился. И едва поймали татары из полка Евпатиева пять человек воинских, изнемогших от великих ран. И привели их к царю Батыю, а царь Батый стал их спрашивать: «Какой вы веры и какой земли и что мне много зла творите?» Они же отвечали: «Веры мы христианской, а витязи мы великого князя Юрия Ингваревича Рязанского, а от полка мы Евпатия Коловрата. Посланы мы от князя Ингваря Ингваревича Рязанского тебя, сильного царя, почествовать и с честью проводить, и честь тебе воздать. Да не дивись, царь, что не успеваем наливать чаш на великую силу-рать татарскую». Царь же подивился ответу их мудрому. И послал шурича[110] своего Хостоврула на Евпатия, а с ним сильные полки татарские. Хостоврул же похвалился перед царем, обещал привести к царю Евпатия живого. И обступили Евпатия сильные полки татарские, желая живым его взять. И съехался Хостоврул с Евпатием. Евпатий же был исполин силою и рассек Хостоврула на-полы[111] до седла. И стал сечь силу татарскую, и многих тут знаменитых богатырей Батыевых победил, одних на-полы рассекал, а других до седла разрубал. И возбоялись татары, видя, какой Евпатий крепкий исполин. И навели на него множество орудий для метания камней, и стали бить по нему из бесчисленных камнеметов, и едва убили его. И принесли тело его к царю Батыю. Царь же Батый послал за мурзами[112], и князьями, и санчакбеями[113], – и стали все дивиться храбрости, и крепости, и мужеству воинства рязанского. И сказали царю мурзы, князи и санчакбеи: «Мы со многими царями, во многих землях, на многих битвах бывали, а таких удальцов и резвецов не видали, и отцы наши не рассказывали нам. Это люди крылатые, не знают они смерти и так крепко и мужественно на конях бьются – один с тысячею и два с 10 тысячами. Ни один из них не съедет живым с побоища». И сказал Батый, смотря на тело Евпатьево: «О Коловрат Евпатий! Хорошо ты меня попотчевал с малою своею дружиною, и многих богатырей сильной моей орды побил, и много полков разбил. Если бы такой вот служил у меня, – держал бы его у самого сердца своего». И отдал тело Евпатия оставшимся людям из его дружины, которых похватали на побоище. И велел царь Батый отпустить их и ничем не вредить им.

Вопросы и задания

1. Какие черты определяют характер Евпатия Коловрата?

2. Как в повести изображается русское войско? Чем объясняются причины его поражений?

3. Для чего вводится в повесть образ Батыя?

4. Какую художественную роль играет в повести прямая речь?

5. Подготовь пересказ повести.

6. Сравни образы Евпатия Коловрата и образы былинных богатырей и самостоятельно подготовь сообщение на тему: «Отличие образа Евпатия Коловрата от фольклорных».

Данный текст является ознакомительным фрагментом.

Читать книгу целиком

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

lit.wikireading.ru

Евпатий Коловрат читать онлайн — Лев Прозоров

Лев Прозоров

Евпатий Коловрат

Тем, без кого не было бы этой книги:

Хозяину.

Евпатию по прозвищу Коловрат.

Московскому поэту Сергею Калугину и ижевскому поэту Андрею Горшунову.

Доброславе, Божене, Раките, Богумилу и прочим родноверам и родноверкам Рязани.

Искре — за то, что терпела.

Беде — за то, что пинала!


Удары сердца твердят мне, что я не убит.
Сквозь обожжённые веки я вижу рассвет.
Я открываю глаза — надо мною стоит
Великий ужас, которому имени нет.
Они пришли как лавина, как чёрный поток,
Они нас просто смели и втоптали нас в грязь,
Все наши стяги и вымпелы вбиты в песок,
Они разрушили всё. Они убили всех нас…

И можно тихо сползти по горелой стерне,
И у реки, срезав лодку, пытаться бежать,
И быть единственным выжившим в этой войне,
Но я плюю им в лицо, я говорю себе: «Встать!»…
Я вижу тень, вижу пепел и мёртвый гранит,
Я вижу то, что здесь нечего больше беречь,
Но я опять поднимаю изрубленный щит,
И вынимаю из ножен свой бессмысленный меч…

Я знаю то, что со мной в этот день не умрёт:
Нет ни единой возможности их победить,
Но у них нету права увидеть восход,
У них вообще нет права на то, чтобы жить!
И я трублю в свой расколотый рог боевой,
Я поднимаю в атаку погибшую рать,
Я кричу им: «Вперёд!», я кричу им: «За мной!».
Раз не осталось живых, значит — мёртвые, встать!

С. Калугин


Часть I

ЕУПАТИЙ

Глава 1

Мёртвый город

Несть бо ту ни стонюща, ни плачюща,

И не отцу и матери о чадех

Или чадом о отцы и матери,

Ни брату о брате, ни ближнему роду,

Но вси вкупе мертвы лежаша.

Они опоздали.

Это стало явным, когда ещё не показалась из-за бора гора над Окой, на которой стоял их город. Девственно чистым было зимнее небо над лесом. Ни одного печного дымка.

Когда дружина выехала из-за бора, глазам гридней — своих и невеликой черниговской подмоги — предстал чёрный, обугленный горб горы.

Вскоре они увидали первых мертвецов. Это были мужики, бабы, дети, старики со старухами. Те, кого гнали перед собой на стены враги, те, кто должен был волочь к стенам своего города стеноломную, камнебойную смерть. Те, кто, увидев, куда и зачем их привели, бросились с голыми руками на чужаков или просто спокойно опустились в снег: убивайте, мол. А дальше нейдём.

Их было много — десятки, может быть и сотни. В другое время воевода склонил бы голову над их последней отвагой. Сейчас он ехал мимо с пустым сердцем, ибо тщетной была эта отвага. Не спасла она города над Окой.

Потом, у самих стен — у того места, где были стены, — на раскатах он увидел остальных. Тех, кто всё-таки шёл на град впереди врага. Что они кричали землякам, сородичам на стенах перед смертью? Умоляли не стрелять, загораживаясь трясущимися руками? Или, наоборот, смерти просили?

В другое время воевода задумался бы о слабости человеческой. А сейчас сердце его было пусто, ибо он сам оказался слаб — слишком слаб, чтобы защитить родной город или хотя бы умереть вместе с ним…

Поднимались меж пепелищ по заваленному телами взвозу. Копыта коней выстукивали «опо-зда-ли, о-по-зда-ли».

Кричи теперь, что мчался изо всех сил. Что спал в седле на ходу. Что разлетались под копытами сугробы, трещал речной лёд за спиной и в страхе бежали прочь, забыв зимнюю лютость, серые стаи. Что, если бы ещё быстрее, не сдюжили б кони и дружина заснула бы посреди зимних лесов вечным сном…

Кричи! Что кричать, кому?

Старику, сжавшему в руках половинки разрубленной иконы?

Распятой посередь двора голой малолетке со смёрзшимися в мутные льдинки на посерелых щеках слезами боли, стыда и смертного страха?

Кузнецу, чью семью настигли посреди улицы, ведущей к воротам детинца, что в последние мгновения видел: гибнет напрасно, никто не ушёл, ни жена, ни дочери, ни младшенький, прикорнувший в алой луже под тыном?

Кому, воевода? Может, вот этому псу, лежащему у ворот рядом с хозяином, утыканному стрелами, но успевшему — морда в крови — дотянуться до чьей-то глотки?

Пёс сумел — не защитить, так хоть честью погибнуть. А ты, воевода, не сумел. Вот и весь сказ. Вот и весь суд…

Собор высился над пеплом и углями Крома. Белокаменные стены закоптели на две трети, но последняя, верхняя, сияла под солнцем незапятнанной белизной. И радостно сверкали медные купола.

Медью были окованы и ворота собора. Закоптелой, оплавившейся, покорёженной медью. Сюда не волокли стенобойных машин и таранов. Ворота выставили бревном — тяжёлой и длинной кремлёвой сосной, вывернутой из полусгоревшего дома. Оно и сейчас лежало рядом — с разбитым, измочаленным комлем.

Только здесь, у разбитых дверей собора, воевода вдруг понял, что всё это время в нём жила, копошилась подленькая надежда: мол, всё обошлось, успели, уехали в лесную деревню…

Наверное, ему надо было гордиться. Когда подалась и рухнула искорёженная медь соборных ворот, его сыновья не стали прятаться за материны юбки. Кинулись навстречу лезущим в пролом смуглым косоглазым убийцам. Воевода знал своих сыновей — не за так они отдали свои жизни. Свалили одного, а то и двух перед тем, как сверкнула в глаза кривая сабля, погасив мир, в котором они не успели пожить.

Но для гордости не было места в опустевшей душе, и лишь на дне ещё скреблась в последних судорогах надежда: «Они… одни только они… сбежали по дороге от матери, пришли сюда…»

Рука лежала в стороне от груды тел. Рука, перерубленная в запястье, — торопившийся чужак решил не возиться с застёжкой серебряного обручья. Тонкие, нежные пальцы сжались в детски беспомощный кулачок, и грабители не стали нагибаться, чтобы содрать с одного из них простенькое обручальное колечко. Воевода опустился на колени над этой рукой, осторожно коснулся её. Помнишь, спросил он без слов, помнишь, вот здесь, перед алтарём, я надел тебе это кольцо?..

Сам он пытался вспомнить — и не мог. Вот здесь, здесь не могло быть этого… здесь прокравшаяся в разбитую дверь позёмка стелилась между грудами окоченевших тел. Здесь свет угасающего дня равнодушно скользил по мёртвым, покрытым сажей и кровью лицам — и безмятежно-благостным ликам на стенах.

— Брате Еупатий…

Он не сразу понял, что окликают его. Оглянулся.

Черниговский воевода Феодор стоял рядом, глядел с суровой жалостью… У него ещё были силы жалеть.

— Брате Еупатий, — повторил он, склоняя к воеводе иконописно красивую темноволосую голову. — Не дозволяй скорби и отчаянию овладеть собою. Тем утешься, что одноземельцы твои мученический венец приняли и ныне одесную Христа в царствии Его воссели.

Воевода почти удивился своему спокойствию. Нет ничего больнее утешений того, кто ничего не терял. До чего ж он дошёл, если правильные, красивые, ровные и гладкие, словно жемчуг, слова Феодора скатывались по его душе бесследно, не вызывая ни досады, ни гнева.

Он встал, развернулся, двинулся к разбитым дверям, миновав черниговца, словно место пустое. Перед собором, в белокаменной арке с луковкой наверху, висел колокол. Его чужаки почему-то не тронули.

Воевода подошёл к нему, взялся за верёвку, с хрустом отодрав от земли нижний конец.

— Ба-а-ам! Ба-а-амм! Ба-аммм!!!

Голос колокола нёсся над мёртвым городом. Не голос бирюча, зовущего на вече, или князя, собирающего в поход. Стонущий крик матери на пепелище…

«Отзовитесь! Кто-нибудь! Кто-нибудь! Кто ещё жив?! Хоть кто-нибудь!!!» — надрывался колокол.

Его голос улетал в бескрайние просторы заснеженных лесов под темнеющим небом, над пожарищами и побоищами… И не порождал даже эха. Мёртвая тишь висела над мёртвым городом, над спаленными дворами и замощёнными телами площадьми и улицами.

Глагола ей юноша:

«Вижу тя, девице, мудру сущу.

Повежь ми имя свое».

Она же рече…

— Чего гремишь, спрашиваю? — расслышал вдруг воевода женский голос. Верёвка выскользнула из враз ослабших рук, последний раз крикнул и смолк, словно осекшись, колокол.

Сперва он подумал, что перед ним старуха. Седые волосы в беспорядке падали с непокрытой головы на плечи. Морщины пролегли у краёв рта, у глаз. И глаза — такие пустые, безнадёжно усталые глаза могут быть лишь у древних-древних старух.

Потом он узнал её. Кто-то внутри воеводы испуганно ахнул. Когда он уходил за помощью, она стояла на крыльце государева терема в толпе женщин, прижимая к себе детей. Ей тогда не минуло тридцати. Когда же это было? Месяц назад.

Целую жизнь назад.

Жена одного из родичей и подручников государя, кажется, Муромского державца… Вдруг всплыло имя.

— Княгиня Февро… — начал он, склоняя голову.

— Замолчи! — Пустые глаза не вспыхнули, но холод и тьма хлестнули из них. — Замолчи, воевода, не поминай мне этого имени… дорогонько мне встало имечко, дорогонько — не поднять цену ту лесной глупой бабище…

Княгиня качнула седыми, как позёмка, волосами, и, как позёмка, пронизывал взгляд досуха высохших глаз.

Тут только воевода понял, заметил, что почерневшее от холода тело княгини едва прикрывают лохмотья — задубевшие, вымазанные в золе и саже, вымокшие в крови остатки длинной льняной рубахи. Он хватанул застёжку плаща рукой в латной перчатке, нетерпеливо стряхнул её в снег — словно на бой кого вызывал обычаем заходных бойцов.

Только кого тут было звать? Своих гридней? Черниговцев? Мертвецов? Или эту женщину с заиндевевшими глазами?

Воевода совладал наконец с застёжкой, накинул подбитый мехом плащ на узкие плечи, застегнул. Из пустых глаз в упор, в лицо пахнуло стужей. Синие губы шевельнулись:

— Не пекись обо мне, воевода. Не помру я — не про меня это счастье. О своих подумай — застынут ведь.

Повернулась, прошла несколько шагов, кроша босыми пятками розовый наст. Обернулась.

— Пойдём, что ли…

…Страха не было. Было… пожалуй, было облегчение приговорённого, щурящегося отвыкшими в порубе от света глазами на два столба с перекладиной и неторопливо мылящего верёвку ката. Больше нечего бояться. Всё ясно, всё видно, скоро всё кончится…

Может, так. А может, душа просто глохла и немела, не в силах поверить, что неторопливо, по-хозяйски заливающее окрестности города мутное, вонючее половодье вражьего войска — явь. Не ночная мара, не наваждение. Злая, страшная явь.

Хруст снега под мохнатыми копытцами низеньких лошадёнок и огромными колёсами, ржание, скрип тележных осей, рёв быков и верблюдов, свист бичей над простоволосым сермяжным стадом, волокущим деревянные чудовища к стенам города, стоязыкий гомон — всё слилось в один невнятно обрекающий, давящий к земле, к дощатым настилам заборол рокот.

На дальнем холме вспух белый шатёр, над ним хлестнуло девятью хвостами воздух чёрно-белое знамя. Замерла между ним и стеною деревянная нежить, несыто таращась на город щелями прицелов-бойниц. А орда всё текла, текла, текла, вскипая бурунами на балках-яругах, переплёскиваясь по льду через Оку на другой берег, к озёрам, затопляя брошенные жителями пригородные селенья — Ольгово, Клементово, Чевкино, Шатрище…

Молодая княгиня стояла на надворотной башне, прижимая к груди маленькую хнычущую Елену. Елена не хотела быть на надворотной башне. Ей было скучно. Ей было холодно. Она хотела домой, хотела тёплого сбитня с пряниками, хотела играть с полосатой пушистой Ярункой.

Хныканье дочки доносилось до княгини словно сквозь невидимую стену. В свободную руку впился мёртвой хваткой насупившийся Константин. Муромскому наследнику было десять лет. Он не хныкал. А влага на щеках — это снег таял. Он понимал, что отец, перед походом потрепавший его по голове и сжавший плечо, отец, не оборачиваясь ушедший за дедом — за Государем! — в белые зимние поля, уже не вернётся. Никогда. Слово «никогда» княжич Константин понимал плохо, медленно. Дурное, длинное, бабье слово. Мужские слова, они короче. Долг. Месть. Бой.

На губах княгини стыл немой крик. А в глазах всё стояла тёмная опочивальня. Спящий муж — ладушка, ненаглядный, единственный… а она бормотала, бормотала, страшась разбудить и не в силах уснуть, всё пыталась из гнилых нитей мёртвых слов сплести кольчугу заговора. Всё отказывалась поверить — Сила ушла навсегда. Знать и не мочь — страшная месть отступнице. Для него, ведь всё для него. Ей сказали — хочешь быть с ним, пойти под венец — забудь, навеки забудь лесную волшбу, бесовские кощуны, поганых кумиров. Забудь имя, нашёптанное повитухой в закоптелой баньке лесной веси Ласково, под возню обдерих под полком и злой визг голодных удельниц над выстланной мхом крышей. Новое имя — вот плата. Не за княгинин венец, не за аксамитные платья-летники да собольи шубы, не за хоромы белокаменные — за счастье всегда быть рядом с ним. Глаза в глаза, рука в руку, сердце в сердце. Новое имя — цена счастья. Новое имя, отнявшее переданную когда-то в той же баньке в глухую ночь на Карачун Силу.

Она же могла, могла, могла! Вот сейчас вспомнит нужное слово, приставит другое — и ляжет на эту широкую, сильную, любимую грудь, мерно дышащую во сне, незримая, невесомая броня — крепче камня горючего, легче тенета паучьего…

Нет. Могла та, другая. Не княгиня. Та касалась — и зарастали без следа розовой детской кожицей страшные раны. Роняла слово — и сворачивала с пути тяжёлая лютой грозою чёрная туча, обходя жатву-страду стороною. Взмахивала рукою — и метался по поляне визжащим, рассыпающимся прахом клубком злобный шатун-мертвяк. Она, другая, могла. Когда-то могла. Пока не захлебнулась в холодной воде купели — купели, родившей княгиню. А княгиня не могла ничего. Даже защитить его. Или его детей. Ведь чего проще — несколько слов, несколько движений рук, пригоршня пёрышек да тройка узелков — и полетит над теремами и стенами пёстрая сорока с двумя сорочатами, полетит в глухую лесную чащобу, куда никогда не добредут хмурые мохнатые лошадёнки чужаков…

Нет! Слова умирали на губах, осыпались пеплом, расползались, не сплетаясь, наузы и перья были просто горсткой сора.

Но её дар не совсем угас. Она слышала, как скулили в подпечках, конюшнях, баньках в смертной тоске маленькие Хозяева. Она слышала, как стонет от боли и ужаса вырванная из зимнего сна Мать-Земля. И глядя в суровые, спокойные, любимые глаза, она видела…

Лучше бы ей ослепнуть.

Приговор, страшная кара отступнице — знать и не мочь. Так ей казалось.

Дурища! Глупая лесная баба! «Страшная кара»!

Ведь ещё ничего даже не началось…

От орды отделились всадники, помчались к воротам — в седых песцовых шапках, в серой чешуе лат поверх синих, как зимнее небо, чапанов. И ещё один — грузный, некрепко держащийся в седле, по стёганому кафтану разметалась окладистая сивая борода.

Бородач остановился на взгорбке у ворот, и смуглые всадники в седых шапках потекли вокруг взгорбка неспешным хороводом.

Противусолонь.

Каждый из них держал в правой руке что-то лохматое, круглое, некрупное. Выезжая к воротам, всадник разворачивал ношу к бойницам надвратной башни, несколько мгновений медлил, кидал на снег и лез в седельную суму за следующей.

Первая ноша летела уже на снег и с неожиданно тоненьким детским всхлипом оседала на руки ближних боярынь да сенных чернавок свекровь-Государыня Агрепена Ростиславовна, когда княгиня поняла.

Головы. Отобранные кем-то, знавшим в лицо, головы князей, воевод, бойцов, надежи, заступы, узорочья города над Окой. И первой упала в снег не потерявшая и в посмертном унижении властного покоя седая голова великого князя Юрия Ингоревича. Свекра-батюшки. Государя. И рядом с ней, словно — даже сейчас! — стараясь укрыть, поддержать, защитить — братья. Сыновья. Внуки. Племянники. Старые думцы-бояре…

Заледеневшие глаза. Смёрзшиеся волосы. Синие щеки. Чёрные губы.

А бородач кричал. Кричал о страшной каре Господней тем, кто в безумной гордыне вздумал своей бренной рукой остановить десницу гневного Вседержителя. О праведном царе Иоанне, рекомом Батый, сулящем, даже сейчас, невиданную милость жителям непокорного города…

И оцепенев, внимали горожане голосу человека, недавно спешно покинувшего ещё не обложенный врагом град. Голосу, что с амвона Успенского собора годами наставлял их в вере и благочестии. Голосу своего епископа, звучащему не из-под митры или клобука — из-под нерусской хвостатой шапки.

…Великую милость сулил праведный царь Бату, истинный новый Давид, посланный наказать погрязшую в гордыне и двоеверии землю. Если без боя сейчас открыть ворота — многим будет дарована жизнь. В первую голову искусным ремесленникам, детям, не переросшим высокую ось ордынских телег. И, ясное дело, женщинам. Женщин же княжьего рода берёт праведный царь под свою могучую руку.

Свояченица, княгиня Евпраксея, совсем ещё юная, что стояла на самом краю бойницы, прижимая к себе захлёбывающегося криком первенца, завороженно вглядывалась в растущий у ворот курган. Может, так же, как и она сама, безумно боялась пропустить, не узнать, не встретиться в самый последний миг глазами. Её муж, Фёдор Юрьевич, был наследником Государя и вёл сторожевой, передний полк. При последних словах епископа-толмача она вдруг вздрогнула — словно окликнул кто. Не щурясь, взглянула на зимнее белое солнце. Улыбнулась кривовато, слабо, растерянно.

И шагнула вперёд.

Детский крик оборвался глухим ударом внизу, у самых ворот. Сама Евпраксея падала молча. Повисла тишина. Споткнулся жуткий хоровод, поперхнулся, шальными глазами глядя на тёмное пятнышко в снегу под громадой наворотной башни, бородатый толмач-епископ. Тишина примёрзла к каменным башням, к бревенчатым заборолам…

И с хрустом лопнула треском доброй сотни тетив. Горожане били, толком не целясь, с мёртвыми лицами рвали стрелы из тул, рвали тетивы, рвали в кровь ладони. Рассыпались чётки хоровода, сыпанули назад, к орде, прицельно огрызаясь на скаку — и кто-то отваливался от бойницы, оседая под ноги соседям, скребя по стене торчащим изо лба или глазницы древком. И ловил воздух пухлыми ладонями, вереща, как баба, как заяц, толмач-епископ, колыхая проросшей полудюжиной древков жирной грудью. И бился в снегу, крича, подстреленный конь.

Барабаны взрыкнули — раз, и ещё, и ещё — мерно, страшно, неторопливо. Хрипло, гнусаво взвыли огромные трубы. И тронулись с места деревянные страшилы. Уверенно, спокойно, как волки к охромевшей лосихе, бьющейся в снегу. Под свист бичей, рёв барабанов и труб, вой волокущих их смердов поползли к стенам. И за ними потекла замершая было орда…

— Врё-ошь! Вррё-ошь, еретница, волочайка, елсовка поганая!

Воевода не узнал этого голоса. Не могло быть такого у первого думца государя Черниговского, красы и гордости его ближней дружины — боярина Феодора.

Черниговский боярин стоял, держа перед собой оголённый меч. И острие его почти касалось еле прикрытой лохмотьями груди седой княгини.

Воевода неторопливо поднялся, не глядя видел, как поднимаются от костра, разведённого на полу пощажённой пожаром каморы государева терема, его бойцы.

И черниговцы тоже поднимались. Ближние гридни Феодора — Дамас с Романцем — стояли по обе руки боярина, держа наготове чеканы, злобно зыркая по сторонам: подходи, кому на тот свет невтерпёж.

knizhnik.org

Былина о Коловрате Евпатии Львовиче Живая вода

Былина о Коловрате Евпатии Львовиче  Живая вода - Земля Русская .
1237 год от Рождества Христова. Погибельная зима Батыева нашествия. Рязанский воевода Евпатий, ездивший за подмогой, возвращается на руины родного города. На руины собственной жизни. Если твой дом превратился в пепелище, если мертв государь, которому ты служил, и все, кто был тебе дорог, если сам Бог, в которого ты верил, отвернулся от тебя и твоей земли — где искать помощи? И не пора ли вспомнить, ЧТО носишь совсем не христианское, а древнее языческое прозвище?
Летописи сообщают об отряде Евпатия Коловрата невероятные вещи: оказывается, татары считали, что против них поднялись мертвые — неужели обычная партизанщина могла так напугать прошедших полмира головорезов? И почему, чтобы одолеть русских завоевателям пришлось бросить против малой дружины Коловрата тысячи своих лучших воинов — сотня против одного? В кого превратился последний воевода мертвого города, если враги смогли убить его лишь с помощью стенобитных машин? Кто откликнулся на его зов и пришел к нему на помощь? И что на самом деле случилось на Русской земле смертной зимой 1237 года?
Из книги Евпатий Коловрат Льва Прозорова .

Согласно «Повести», Евпатий Коловрат был одним из знатных бояр Рязанского княжества. Когда его застигла весть о нашествии Батыя на Рязань, он находился в Чернигове вместе с одним из рязанских князей, Ингварем Ингваревичем. Очевидно, Коловрат был одним из бояр княжеской свиты. Когда Коловрат узнал о нашествии монголо-татар, он бросил своего князя и с малой, как пишут, дружиной (очевидно, это была собственная дружина боярина, не князя) помчался из Чернигова к Рязани. Но на месте Рязани Коловрат увидел только трупы и пепелище. Тем не менее, ему каким-то образом удалось собрать дружину в 1700 человек и выступить по следам Батыя. Нагнал он войско грозного завоевателя уже где-то в Суздальской земле. Там дружина Коловрата внезапно напала «на станы Батыевы. И начали сечь без милости, и смешалися все полки татарские. И стали татары точно пьяные или безумные. И бил их Евпатий так нещадно, что и мечи притуплялись… Почудилось татарам, что мёртвые восстали». Устрашённый Батый направил, чтобы захватить Евпатия живьём, богатыря Хостоврула, сына своего шурина. Но Коловрат разрубил Хостоврула пополам. Татары смогли одолеть дружину Коловрата только с помощью стенобитных катапульт. Евпатий погиб. Его тело принесли Батыю. Хан похвалил храбрость сражённого врага и отдал его тело взятым в плен его дружинникам, которых, из уважения к доблести их предводителя, отпустил. Некоторые редакции «Повести» сообщают дополнительные сведения об Евпатии. В частности, по отчеству он был Львович. Дружинники привезли его тело в Рязань, где оно было торжественно похоронено в январе 1238 года.

Былина о Коловрате Евпатии Львовиче.

Не знала Русь ! Таких страданий !
Кровавых битв и испытаний
Где её лучшие мужи
Сложили головы свои !

Рязань вся выжжена дотла
В ней не осталось не двора
Убиты все кто был живой
Волков одних лишь слышен вой

Всю ночь Евпатий гнал коней
На помощь братии своей
С ним тыща лучших храбрецов
И каждый жизнь отдать готов

За Род ! За волю ! За Богов !
За свой родной не хитрый кров
За мать с отцом , жену , детей ,
Добраться б к граду поскорей !

Орда по самый горизонт
К Рязани встала во весь фронт
Уж проще звёзды сосчитать
Чем хана Батыя всю рать !

Мороз трескучий , рыхлый снег
С посольства вырезали всех
Рязанский князь лежит в крови
Смеются громко степняки

Всё с башни видела княжна
С ребёнком будто бы стрела
Сорвалась с башни смотровой ,
И обрела на век покой
Ведь честь дороже ,чем позор
Таков был с мужем уговор

Рязань сгорела не сдалась !
Напился ирод крови всласть
На Суздаль двинула орда
Сметая русских города

По следу Батыя спешит
Отряд Евпатия чтоб мстить
Из леса прямо на врага ,
И рубит меч их до седла

Подобен призракам отряд
Монголам их ни как не взять
И развернулся грозный хан
На встречу русичей полкам !
Чтоб Коловрата погубить
И чашу смерти с ним испить

Но не заставил себя ждать
Евпатия орлов отряд
Дружиной малой на орду
Застыли мёртвые во льду !

У Берендеевых болот
Сражался русичей оплот
Нет равных в битве храбрецов
Впервые страх погнал монгол

Зачем теряем мы людей ?
В машины камни поскорей
Блестит на солнце коловрат
И глыбы в цель , в него летят
Баллисты в русских точно бьют
Для душ погибших топь приют !

У тела война , хан стоит
Он думу думает , грустит
Таких бы войнов мне б в орду !
Я их держал бы на виду

А воевода Коловрат !
Он мне бы был как младший брат !
С таким батыром без труда
Нам покорились б небеса !

Ушла орда вся за Итиль
Настал для русских хрупкий мир
Рязань же больше никогда
На месте старом не цвела

Осталась мёртвою земля
Почти на вечны времена !
А Коловрат живёт в сердцах
Героя имя на устах
Чтут подвиг русичи бойца
Собрата Бога Перуна !

24августа-День памяти Евпатия Коловрата.

Октябрь 2016 год.
Игорь Ожиганова русский художник холст Коловрат.

www.chitalnya.ru

Евпатий Коловрат: какой подвиг на самом деле совершил русский богатырь

В декабре 1237 года войско монгольского хана Батыя вторглось в пределы Руси. Первой из Русских земель разорению подверглось Рязанское княжество. Это событие описано во многих древних летописях. Сохранилось и художественное произведение – «Повесть о разорении Рязани Батыем». Оно содержит множество деталей, о которых не сообщается в летописях. Среди прочего, там рассказывается о подвиге Евпатия Коловрата.

Согласно «Повести», Евпатий Коловрат был одним из знатных бояр Рязанского княжества. Когда его застигла весть о нашествии Батыя на Рязань, он находился в Чернигове вместе с одним из рязанских князей, Ингварем Ингваревичем. Очевидно, Коловрат был одним из бояр княжеской свиты. Когда Коловрат узнал о нашествии монголо-татар, он бросил своего князя и с малой, как пишут, дружиной (очевидно, это была собственная дружина боярина, не князя) помчался из Чернигова к Рязани. Но на месте Рязани Коловрат увидел только трупы и пепелище. Тем не менее, ему каким-то образом удалось собрать дружину в 1700 человек и выступить по следам Батыя. Нагнал он войско грозного завоевателя уже где-то в Суздальской земле.

Там дружина Коловрата внезапно напала «на станы Батыевы. И начали сечь без милости, и смешалися все полки татарские. И стали татары точно пьяные или безумные. И бил их Евпатий так нещадно, что и мечи притуплялись… Почудилось татарам, что мёртвые восстали». Устрашённый Батый направил, чтобы захватить Евпатия живьём, богатыря Хостоврула, сына своего шурина. Но Коловрат разрубил Хостоврула пополам. Татары смогли одолеть дружину Коловрата только с помощью стенобитных катапульт. Евпатий погиб. Его тело принесли Батыю. Хан похвалил храбрость сражённого врага и отдал его тело взятым в плен его дружинникам, которых, из уважения к доблести их предводителя, отпустил. Некоторые редакции «Повести» сообщают дополнительные сведения об Евпатии. В частности, по отчеству он был Львович. Дружинники привезли его тело в Рязань, где оно было торжественно похоронено в январе 1238 года.

Теперь попробуем разобраться в этих сведениях и сопоставить их с известными фактами. «Повесть», как положено героическому сказанию, изобилует фантастическими эпизодами и эпическими преувеличениями. Понятно, что использовать стенобитные орудия против живой силы в полевом сражении – абсолютно неэффективно, и что эти орудия (именовавшиеся на Руси «пороками») упомянуты только для того, чтобы подчеркнуть ярость Коловратовой дружины. Видимо, именно «пороки» больше всего поразили русских из всего военного арсенала монголов, и русские приписали этим орудиям свойства чудо-оружия.

Непонятно, откуда Коловрат, по прибытии в Рязанскую землю, смог собрать дружину из 1700 храбрых и могучих мужей, если Рязанская земля перед этим подверглась опустошению, и все ратные люди полегли в битвах. Если это не полный вымысел, то невольно спрашивается: где же и почему они отсиживались в то время, когда их земляки гибли в неравной борьбе с захватчиками? Впрочем, древние источники всегда грешат преувеличениями в том, что касается численности войск, количества жертв войн, масштабов стихийных бедствий и т.д. Само упоминание того, что Коловрат перед погребением был отпет в соборе Рязани, показывает, что город отнюдь не был полностью разрушен монголами, если, конечно, эпизод с торжественными похоронами не был придуман позднее.

Но есть подробности, которые было незачем придумывать. Так, сын шурина Батыя назван по имени – Хостоврул. Это имя явно не монгольское и не тюркское. Насколько известно, до сих пор никто из историков не пытался объяснить ни его происхождение, ни то, откуда автору «Повести» могло быть известно имя сына ханского шурина.

«Повесть» известна по нескольким спискам, древнейшие из которых – не ранее второй половины XVI века, то есть отстоят от описываемых событий более чем на три столетия. Правда, сопоставляя их с другими памятниками, знатоки древнерусской литературы считают, что «Повесть» была сложена до конца XIII века. Но следует иметь ввиду, что датировки других памятников, относимых к этому времени, тоже гипотетичны.

Историки сомневаются в существовании самого князя Ингваря Ингваревича, если это, конечно, не Ингварь Игоревич, рязанский князь, правивший с 1217 года. Правда, он умер в 1235 году, но известие об его смерти в том году единичное, и нельзя исключать, что он был жив и в 1237 году. «Повесть» рассказывает, что в Рязани оказали сопротивление Батыю князья Юрий и Олег Ингваревичи (то есть его сыновья), и оба погибли. С каким именно князем мог находиться в Чернигове Коловрат, в точности установить невозможно. Но нет ничего невозможного в том, что он там был на момент Батыева вторжения. Как известно, рязанские князья были ветвью Ольговичей, княживших в Чернигове. Между двумя княжескими домами поддерживались близкие отношения.

Несмотря на обилие неправдоподобных деталей, вполне объяснимых жанром героического произведения, Евпатий Коловрат вполне может быть признан исторической личностью. Нет никаких противопоказаний тому, что рязанский боярин с таким именем действительно был, что он в декабре 1237 года находился в дружественном Рязани Чернигове, что он не успел на родину до решающей схватки земляков с Батыевой ратью, что он с толпою уцелевших воинов нападал на какие-то отставшие отряды монголов (партизанил, иначе говоря). Народная молва со временем приписала Евпатию невиданные подвиги и вплела его в сюжет героической саги.

Кстати, Коловрат это не фамилия, как почему-то многие думают. Фамилий в те времена на Руси вообще не было. По отцу, как уже сказано, Евпатий был Львовичем. Коловрат могло быть прозвищем либо вторым именем. Князья Рюрикова дома носили в то время славянские и скандинавские имена, и больше известны именно под ними, а не под христианскими именами, дававшимися им при крещении. Вплоть до XVII века на Руси даже среди дворян сохранялась традиция называться вторым именем, связанным с каким-то человеческим качеством или чувством (Удача, Потеха, Обида, Истома и т.д.). Коловрат значит обращающийся, поворачивающийся. Возможно, этим прозвищем он был наделён за свою ловкость в рукопашном бою. Популярная ныне этимология имени Коловрат от обращения солнца по небосводу не имеет научного подтверждения.

russian7.ru

Ящик пандоры – Евпатий Коловрат

1(791)

Евпатий Коловрат (ск. 1237/38), рязанский вельможа, воевода и богатырь. С отрядом в 1700 человек, уцелевших от татаро-монгольского разгрома Рязани, напал на стан хана Батыя и привел захватчиков в замешательство, перебив многих “нарочитых” монгольских богатырей. Татарам удалось одолеть отряд Коловрата после того, как они применили против него “пороки” — камнеметы. Евпатий погиб в сражении и удостоился самой высокой похвалы даже со стороны своих врагов — хана Батыя и его окружения.

Евпатий Коловрат и другие герои сражений с ордынцами

riazan

Оборона Рязани. Диорама Дешалыта

Трагические события 1237-1241 годов явили немало примеров мужества и самоотверженности наших предков. Никто не собирался без боя покоряться могущественным завоевателям. Во всех русских княжествах отвечали решительным отказом на предложение признать рабскую зависимость от монголов. Немеркнущей славой овеяны подвиги рязанского богатыря Евпатия Коловрата, защитников Козельска и Киева и многих других известных и безвестных героев той далекой эпохи. Но доблесть русских воинов не могла возместить отсутствие единства и сплоченности перед лицом врагов. За раздоры и междоусобицы пришлось расплачиваться горестными поражениями, а затем двухсотлетним подчинением иноземцам.

Первой жертвой монгольского нашествия на Русь стало Рязанское княжество, находящееся на юго-востоке страны и граничившее с захваченными неприятелем территориями. Правили в Рязани, Муроме, Пронске потомки черниговского князя Святослава Ярославича (третьего сына Ярослава Мудрого) — близкие родственники князей Чернигова, Новгорода Северского, Путивля. Однако не менее тесную связь, чем с Черниговской землей, имело Рязанское княжество с соседним Великим княжеством Владимирским. Еще в XII веке, при владимирском князе Всеволоде Большое Гнездо, рязанские князья находились в вассальной зависимости от последнего. Когда в конце 1237 года вражеские полчища подступили к границам Рязанской земли, когда прибывшие на Русь послы Батыя потребовали покориться монгольскому хану, именно в Чернигов и во Владимир обратился рязанский князь Юрий Ингваревич с просьбой оказать ему помощь в отражении агрессии. Однако даже если бы другие князья прислали для защиты Рязани свои полки, все равно подавляющий численный перевес оказался бы на стороне завоевателей. Остановить ордынские полчища у рубежей Руси в тех условиях было практически невозможно. И каждый князь, заботясь в первую очередь о безопасности своей территории, не хотел напрасно растратить силы, необходимые для обороны собственных владений. Рязанцам пришлось одним противостоять грозным врагам.

Дошедшие до нас старинные памятники — летописи, исторические повести, жития святых — по-разному освещают трагические события зимы 1237-1238 годов.

Согласно сведениям «Повести о разорении Рязани Батыем», рязанский князь Юрий Ингваревич направил к Батыю для переговоров своего сына Федора. Монголы нарочно предъявили неприемлемые условия и, получив от Федора Юрьевича отказ, убили молодого князя. А вскоре погибла и жена его, Евпраксия: монголы собирались доставить ее к своему хану, и княгиня, чтобы не попасть в руки врагов, бросилась с высокой башни и разбилась насмерть.

Не получив помощи от соседей, потерпев неудачу в попытках примириться с Батыем на приемлемых условиях, рязанские, пронские, муромские князья со своими войсками встретили полчища монголов «в поле», недалеко от границы, «и была сеча зла и ужасна». Характеризуя огромное численное превосходство врагов, свидетель добавляет, что русские бились «един с тысящей, а два со тьмою» (десятком тысяч). Монголы одержали победу в этом сражении и 16 декабря 1237 года подошли к Рязани. В течение пяти дней непрестанно ордынцы штурмовали город. Многочисленность войска позволяла им заменять утомившиеся в битве, отряды свежими силами, а защитники Рязани не имели времени для отдыха. На шестой день, 21 декабря 1237 года, когда многие рязанцы погибли в бою, а оставшиеся были ранены или изнемогали от беспрерывного сражения, монголы ворвались в крепость. Страшному разгрому подверглась Рязань, погибло большинство горожан. «И не осталось в городе ни одного живого: все равно умерли и единую чашу смертную испили. Не было тут ни стонущего, ни плачущего — ни отца и матери о детях, ни детей об отце и матери, ни брата о брате, ни сродников о сродниках, но все вместе лежали мертвые». Опустошив некоторые другие города Рязанской земли, Батый направился дальше, намереваясь покорить и остальные русские княжества.

Однако не все рязанцы погибли. Некоторые отлучились из родного города по делам торговли или по какой-либо иной причине. Не было в Рязани в роковой час одного из самых доблестных воинов князя Юрия Ингваревича — боярина Евпатия Коловрата. Он находился в Чернигове — очевидно, по поручению своего господина вел переговоры об оказании помощи подвергшемуся агрессии княжеству. Но вот пришла горестная весть о гибели Рязани и о смерти князя Юрия Ингваревича. Дальнейшее пребывание в Чернигове теряло для Коловрата смысл, и он посчитал, что должен находиться там, где в смертных боях решается судьба его земли. Нужно заступить путь врагу, отомстить за Рязань, защитить еще не захваченные монголами города и селения.

И Евпатий Коловрат со своей небольшой свитой поспешно возвращается на пепелище Рязани, быть может, еще надеясь застать в живых кого-либо из родных и друзей. Но на месте процветавшего еще недавно города Коловрату и его спутникам открылось ужасное зрелище: «увидел город разоренный, государей убитых и множество народа полегшего: одни убиты и посечены, другие пожжены, а иные в реке потоплены». Несказанной скорбью наполнилось сердце, Евпатий собрал уцелевших разанских ратников (всего в дружине теперь насчитывалось около тысячи семисот человек) и пошел вслед за монголами. Настигнуть недругов удалось уже в пределах Суздальской земли. Евпатий Коловрат и его дружинники внезапно нападали на ордынские станы и нещадно били монголов. «И смешались все полки татарские… Евпатий же, насквозь проезжая сильные полки татарские, бил их нещадно. И ездил средь полков татарских храбро и мужественно», — сообщает древний автор. Сильный урон был нанесен противнику. Ордынцы, не ожидавшие удара со стороны опустошенной ими Рязанской земли, пришли в ужас, — казалось, это мертвые восстали, чтобы отомстить за себя. Сомнения отступили лишь тогда, когда удалось захватить в плен пятерых израненных русских воинов. Их привели к Батыю, и на вопрос хана, кто они такие, последовал ответ: «Мы — люди христианской веры, а воины великого князя Юрия Ингваревича Рязанского, а от полка Евпатия Коловрата. Посланы мы тебя, сильного царя, почествовать и честно проводить, и честь тебе воздать. Да не дивись, царь, что не успеваем наливать чаш [смертных] на великую силу — рать татарскую». Батый удивился их ответу. А один из знатных монголов, могучий Хостоврул, вызвался победить в поединке предводителя рязанцев, захватить его в плен и живым доставить к хану. Вышло, однако, совсем иначе. Когда возобновилось сражение, русский и монгольский богатыри съехались биться один на один, и Коловрат рассек Хостоврула пополам, до седла. Некоторые другие сильнейшие монгольские воины также сложили головы на поле битвы. Не сумев справиться с горсткой храбрецов в открытом бою, напуганные ордынцы направили против Евпатия Коловрата и его дружины орудия для метания камней, которые применялись при штурме укреплений. Только теперь врагам удалось убить русского витязя, хотя при этом пришлось уничтожить и множество своих. Когда и остальные рязанские воины погибли в неравном бою, монголы принесли к Батыю мертвого Коловрата. Приближенные хана восхищались мужеством русских героев. Сам Батый воскликнул: «О Коловрат Евпатий! Многих ты побил богатырей сильной орды, и многие полки пали. Если бы у меня такой служил, я держал бы его против сердца своего». Хан приказал отпустить на свободу захваченных в сражении рязанцев и отдать им тело Коловрата, чтобы похоронили его по своему обычаю.

Такова история подвига рязанского богатыря Евпатия Коловрата и его храброй дружины, поведанная древней воинской повестью (созданной, скорее всего, в XIV веке). В других источниках о Евпатий Коловрате упоминаний нет. Однако из некоторых летописей известно, что остатки рязанских и пронских полков под предводительством князя Романа Ингваревича сражались с монголами уже в пределах Суздальской земли.

В январе 1238 года крупное и упорное сражение с монголами произошло у Коломны. К этой крепости, прикрывавшей путь к стольному Владимиру, направил свои полки великий князь Георгий Всеволодович. Сюда же подошли уцелевшие рязанские воины. По мнению некоторых исследователей, в данном случае была предпринята попытка великокняжеской владимирской рати сдержать дальнейшее наступление ордынцев, и сражение под Коломной является одним из самых значительных за период нашествия Батыя на Русь. Со стороны монголов в битве участвовало объединенное войско всех двенадцати царевичей-чингисидов, направленных на завоевание Руси. Как отмечают историки, о серьезности битвы под Коломной свидетельствует тот факт, что там был убит один из ханов-чингисидов — Кулькан, а это могло произойти лишь в случае крупного сражения, сопровождавшегося глубокими прорывами боевого порядка монголов (ведь церевичи-чингисиды во время битвы находились позади боевых линий). Только ввиду огромного численного превосходства Батыю удалось одержать победу. Почти все русские воины (в том числе князь Роман) погибли в бою. Путь на Москву и Владимир был открыт. Однако такие упорные сражения, как это, изматывали силы завоевателей и смогли надолго задержать врагов. Не случайно Батый не смог добраться до Великого Новгорода, Пскова, Полоцка, Смоленска.

Подробности происшедшего под Коломной, имена отличившихся воинов неизвестны — слишком кратки, лаконичны сообщения летописей. Быть может, с этими событиями связаны и подвиги рязанского боярина Евпатия Коловрата и его небольшой дружины. Вероятно, именно рязанцы, потерявшие по вине монголов родных и близких, проявили под Коломной необычайное мужество. Они не вышли живыми из сражения, но память об этих героях могла в течение, нескольких десятилетий храниться в устных сказаниях, которые впоследствии были записаны и вошли в состав «Повести о разорении Рязани Батыем».

Курган Коловрата?

Идея найти последнее пристанище Евпатия Коловрата крепко засела в моей голове, ещё пятнадцать лет назад, когда я прочёл «Изначалие». Что-то в его образе, так живо обрисованном Селидором, неумолимо притягивало меня. Очень хотелось побывать в тех местах, прикоснуться к затаённой в земле СЛАВЕ ГЕРОЯ, так отчаянно и самозабвенно защищавшего Родину.

Видимо не случайно то, что недалеко от предполагаемого места его захоронения я сейчас свиваю своё родовое гнездо. Небольшая деревня Сенницы, где я пытаюсь отстроить дом, расположена примерно в шестидесяти километрах от реки Вожи, на берегах которой, по преданию, и был захоронен легендарный, наводивший ужас на монголов берсерк, люто мстящий за разоренье родной земли, терзая тылы монгольского нашествия со своим отчаянным отрядом; былинный богатырь, разрубивший до седла в ритуальном поединке, перед своей последней битвой, шурина Батыя, ордынского богатыря Хоставрула.

Ближайший к этим местам город Зарайск всего в пятнадцати километрах от Сенниц. За восемь лет я там бывал довольно часто. Начал наводить справки в местном краеведческом музее. К слову сказать, никакой внятной информации я там не получил. Конечно, про то, что где-то под Зарайском он был похоронен, там знали, но ничего конкретного о месте его захоронения не сказали, рекомендовали обратиться в исторический архив Рязани. Туда я не доехал, но вдруг почти случайно в этом 2008 году на официальном Зарайском интернет-сайте наткнулся на такую информацию:

Исторический Хронограф г. Зарайска:
1237 г. 28 декабря (?). Русский богатырь-воевода Рязани Евпатий Коловрат, вернувшийся из Чернигова и побывавший в разграбленной и спаленной Рязани, прибыл в Красный (Зарайск) и, по преданию, на Великом Поле сформировал дружину из 1700 ратников.
1238г. Январь (?). Дружина Евпатия Коловрата настигла на Суздальской земле полки Батыя и напала на их станы
4 марта. Решающее сражение дружины Евпатия Коловрата с монголо-татарами на реке Сить; в этом сражении Евпатий погиб.
Март-апрель (?). Оставшиеся в живых «изнемогшие от великих ран» пять русских витязей доставили тело Евпатия Коловрата на Зарайскую землю и похоронили, как гласит народная молва, на левом берегу реки Вожи, между селениями Китаево и Николо-Кобыльское; это место в народе известно как Могила Богатыря.

В книге «Искусство партизанской войны» Селидор ссылается на статью некоего В. Поляничева «Последнее пристанище Евпатия Коловрата?», вышедшую в апреле 1986 г. в газете «Ленинское Знамя». Приведу выдержки из книги:
«…Из Зарайска траурная процессия (с телом воеводы) продолжила путь на юг, к Рязани.
На пути встала Вожа… Река под напором вешних вод вспучилась, и преодолеть её стало невозможно. Воины поняли: сохранить тело Евпатия от тлена уже не удастся, и они решают похоронить его тут же на берегу реки…» Далее исследователь пишет, что к такому выводу его привели встречи со старожилами привожских сёл. В этих местах проходила древняя дорога, по которой ездили в ставку Батыя рязанские послы. Всего в версте от дороги — село Остроухово, на заливном лугу, что раскинулся между старинными зарайскими деревеньками Китаево и Николо-Кобыльское, там и покоется Евпатий Коловрат. Его могилу называют «Часовней», поскольку раньше над ней стояла часовня. Когда в тридцатых годах часовню разобрали, испытывая в колхозе нужду в кирпичах, нашли в подполье камень, под которым и была могила «какого-то былинного богатыря».

Скачав в Интернете карту местности, я заметил, что сёла Николо-Кобыльское и Остроухово там не обозначены, надо было ехать и во всём разбираться на месте.

Capture

Как только представилась возможность, я отправился туда. Пешком от Зарайска, думаю, топал бы целый день и столько же искал место, но пеший поход не входил в мои планы. Поскольку времени было мало — обычные выходные, в понедельник на работу, — любимой и детям нужно внимание, посему я решил совместить приятное с полезнопозновательным: взял всю семью с собой, благо машина позволяла.

Корейский полноприводной «Хендай Тускон», по случаю доставшийся мне на работе, как нельзя лучше подходил для этого похода: он всё же больше кроссовер, чем джип, проходимость получше, чем у обычных легковушек, но хуже, чем у внедорожников. Тем не менее, с задачей машина вполне справилась.

Выехав из Зарайска в сторону села Карино, через 25 км я свернул на просёлочную дорогу у деревни Кобылье. Судя по карте, через деревни Верейково и Клишино я вполне могу доехать до Китаева через каких-то 10-12 км. Однако реалии бездорожья средней полосы внесли свои коррективы. Приходилось объезжать овраги, необозначенные на карте ручьи и дачные посёлки. Заехав в итоге в необозначенное на карте Николо-Кобыльское, я осознал, что соответствия с картой нет никакого, более смутило то, что и реки Вожи здесь рядом нет и в помине, она протекает гораздо южнее. Принял решение двигать к селу Китаево, по крайней мере, оно упомянуто в статье и на карте есть.

После трёх часов блужданий по разухабистым лесным дорогам я выехал к деревне Калиновка, стоящей у заросшей с обоих берегов лесом реки Вожи.
Судя по карте, совсем рядом находилось искомое Китаево. Порасспросив местных жителей, я выдвинулся в нужном направлении. На окраине Калиновки (почему-то в голову полезли ассоциации с Калиновым Мостом через реку Забвения) я заметил одиноко стоящий холм, словно прислонившийся к небольшому лесу.

2(722)

Дорога шла как раз вокруг холма, стоял он очень удачно — я залез на него и сделал несколько снимков окрестностей. Вид открывался впечатляющий: раздолье полей с живописным перелесьем. Внизу была река Вожа. Я попытался представить, насколько она могла разливаться весной: если тот луг внизу заливной, то вода вполне могла дойти до подножья этого холма.

3(640)

Получается, что теоретически этот холм вполне мог быть погребальным курганом неистового воина! Место — самое высокое в округе, наверняка здесь стояла та самая «часовня». И действительно, местные жители уже из села Китаево кивали в сторону холма: «Ну да, часовня и есть, Могила Богатыря — знамо дело!»

Я, вымотанный дорогой, радовался удаче, но позже появились сомнения: смогли бы пять израненных воинов насыпать довольно внушительный Курган? За 770 лет, прошедших с тех событий, мог не раз поменяться ландшафт местности. Даже окрестные деревни поменяли названия с 1986 года: Остроухово — Калиновка?
Выяснить это мне не удалось, как и то, почему Николо-Кобыльское оказалось много севернее от реки Вожи.

Иначе говоря, утверждать что это «Курган Коловрата», я не стану, но предлагаю организовать туда летом 2009 года экспедицию, желательно подтянув специалистов в данном вопросе, людей с геолого-археологическим образованием, запастись спутниковыми навигаторами. Короче, провести детализированное исследование этого вопроса.

Думаю, это будет интересно многим. Ведь история Евпатия Коловрата — это история реального древнерусского ГЕРОЯ — воина и воеводы. Это наша с вами история, Нашей Земли и Наших Людей. Она не должна быть забыта! Как не пафосно это звучит, но это на самом деле так.

4(543)

Когда родился Евпатий Коловрат

Повесть начинается сообщением о приходе «безбожного царя» Батыя на русскую землю, его остановке на реке Воронеж и татарском посольстве к рязанскому князю с требованием дани. Великий рязанский князь Юрий Ингоревич обратился за помощью к великому князю владимирскому, а получив отказ, созвал совет рязанских князей, которые решили направить к татарам посольство с дарами.

Посольство возглавил сын великого князя Юрия Федор. Хан Батый, узнав о красоте жены Федора, потребовал, чтобы князь дал ему познать красоту своей жены. Федор с негодованием отверг это предложение и был убит. Узнав о гибели мужа, супруга князя Федора Евпраксия бросилась со своим сыном Иваном с высокого храма и разбилась насмерть.

Оплакав кончину сына, великий князь Юрий стал готовиться к отпору врагам. Русские войска выступили против Батыя и встретили его у рязанских границ. В разгоревшейся битве пали многие полки Батыевы, а у русских воинов «один бился с тысячью, а два — с тьмою». В бою пал Давид Муромский. Князь Юрий вновь обратился к рязанским храбрецам, и вновь вспыхнул бой, и едва одолели их сильные полки татарские. Многие князья местные — и воеводы стойкие, и воинства удальцы и храбрецы, цвет и украшение Рязани, — все равно «одну чашу смертную испили». Плененного Олега Ингоревича Красного Батый пытался привлечь на свою сторону, а после приказал казнить. Разорив Рязанскую землю, Батый ушел во Владимир.

В этот момент в Рязань примчался Евпатий Коловрат, бывший во время татаро-монгольского нашествия в Чернигове. Собрав дружину в тысячу семьсот человек, он внезапно напал на татар и так «рубил их нещадно», что даже мечи притупились, и «брали русские воины татарские мечи и секли их нещадно». Татарам удалось захватить пятерых израненных рязанских храбрецов, и от них Батый наконец узнал, кто громит его полки. Евпатию удалось победить Христовлура — шурина самого Батыя, но и сам он пал в бою, сраженный из камнеметных орудий.

Завершается «Повесть о разорении Рязани Батыем» рассказом о возвращении Ингваря Ингоревича из Чернигова в Рязанскую землю, его плачем, похвалой роду рязанских князей и описанием восстановления Рязани.

Впервые на повесть обратил внимание еще Н. М. Карамзин. С тех пор она разбиралась многими исследователями, к ней обращались писатели и поэты. Еще в 1808 году Г. Р. Державин написал свою трагедию «Евпраксия», героиней которого стала жена князя Федора. К этому же сюжету обратился и Д. Веневитинов, создавший в 1824 году поэму «Евпраксия». В том же 1824 году пишет свое стихотворение «Евпатий» и Н. М. Языков. В конце 50-х годов XIX века Л. А. Мей создает «Песню про боярина Евпатия Коловрата». В XX веке на сюжет «Повести» написал стихотворение о Евпатии Коловрате С. А. Есенин; ее поэтический перевод создал Иван Новиков. Материал древнерусской «Повести о разорении Рязани Батыем» использовали Д. Ян в повести «Батый» и В. Ряховский в повести «Евпатий Коловрат». Широкому кругу читателей она известна в пересказе школьного учебника и по многочисленным ее изданиям.

Обращались к «Повести о разорении Рязани Батыем» и многие исследователи. Их трудами собраны десятки ее рукописей, выделены различные редакции и определены отношения между ними. Однако вопрос о времени создания этого шедевра древнерусской литературы до сих пор остается открытым. В. Л. Комарович и А. Г. Кузьмин склоняются к датировке ее XVI веком, Д. С. Лихачев относит «Повесть» к концу XIII — началу XIV века. Последняя точка зрения закрепилась в учебниках по древнерусской литературе, нашла свое отражение в изданиях «Повести», использовалась в исследованиях по истории литературы Древней Руси. Работы же В. Л. Комаровича и А. Г. Кузьмина по каким-то причинам не попали даже в солидный академический справочник.

Возможно, такое положение с датировкой «Повести о разорении Рязани Батыем» объясняется особенностями самого памятника. Действительно, какие могут быть сомнения в раннем ее появлении? Ведь в качестве сюжета взяты события Батыева похода против Руси. Автор описывает нашествие эмоционально и красочно, сообщает многие подробности, среди которых встречаются и такие, которых не сохранили страницы древнерусских летописей. Кроме того, такие памятники древнерусской литературы, как «Задонщина», «Повесть о нашествии Тохтамыша на Москву», «Слово о житии и преставлении великого князя Дмитрия Ивановича, царя русского», повесть Нестора-Искандера, имеют строки, схожие с текстом «Повести о разорении Рязани Батыем», из чего, казалось бы, можно сделать вывод об известности этой повести русским книжникам XIV—XV веков.

Но если бы все было так просто! Ведь автор может избрать в качестве сюжета для своего произведения не только недавние события, но и дела давно минувших дней. Факты, неизвестные другим летописям, могут свидетельствовать не только об осведомленности создателя «Повести», но и о его художественном воображении и вызывать сомнения в достоверности сообщаемых им сведений.

При этом в «Повести о разорении Рязани Батыем» бросается в глаза ряд странностей, которые настораживают. Прекрасно описывая павших воинов, чьи тела запорошены снегом на поле брани, почерневшие изнутри стены городского собора, автор забывает имена рязанских князей, их родственные связи. Так, названные в числе павших в битве с татарами Давид Муромский и Всеволод Пронский скончались до татаро-монгольского нашествия. Не дожил до разорения Рязани и Михаил Всеволодович, которому, согласно «Повести», пришлось восстанавливать Пронск после Батыя. Олег Ингоревич Красный, который, кстати, был не братом, а племянником рязанского князя Юрия, не пал от татарских ножей. Страшная гибель, приписанная ему автором «Повести», ждала спустя 33 года его сына Романа.

Епископ рязанский также не погиб в осажденном городе, а успел выехать из него незадолго до прихода татар. В качестве предков рязанских князей названы Святослав Ольгович и Ингорь Святославич, в действительности не являвшиеся родоначальниками рязанского княжеского дома. Сам титул Юрия Ингоревича «великий князь рязанский» появился лишь в последней четверти XIV века. Наконец, определение дружины Евпатия Коловрата, которая насчитывала 1700 человек, как небольшой не соответствует реалиям домонгольской и удельной Руси.

Посмотрим на сам текст «Повести». Среди десяти ее редакций древнейшими считаются те, что названы Д.С. Лихачевым Основной А и Основной Б. Последняя сохранилась в двух видах. Именно к ним восходят все остальные редакции «Повести».

Сходство отдельных фрагментов текста «Повести о разорении Рязани Батыем» с некоторыми памятниками литературы конца XIV—XV века не вызывает сомнения и отмечалось многими исследователями. Но оно может быть порождено общими литературными штампами, используемыми древнерусскими книжниками при описании определенных событий. Взаимосвязь может оказаться и обратной, то есть не «Повесть» повлияла на памятники литературы XV века, а, напротив, они послужили автору источником для создания произведения.

Если внимательно всмотреться в текст, то можно сказать, что сходство «Повести» с «Задонщиной» объясняется единой жанровой природой памятников. Обе воинские повести не имеют дословных текстуальных совпадений. Эти совпадения есть между «Повестью о разорении Рязани Батыем» и «Повестью о нашествии Тохтамыша на Москву». Но на основании этих текстов невозможно сказать о том, какой из памятников был древнее. Зато это можно сказать о «Слове о житии и преставлении великого князя Дмитрия Ивановича, царя русского»: плач Евдокии по князю Дмитрию из этого памятника безусловно послужил основой для «плача Ингваря Ингоревича» из «Повести о разорении Рязани Батыем». Об этом свидетельствует употребление Ингварем по отношению к многим павшим обращения в единственном числе («господине», «месяц мой красный», «скоропогибший»).

Эти слова, не соответствующие плачу о разоренной Рязанской земле, были уместны в устах Евдокии, обращающейся к своему мужу. Но «Слово о житии и преставлении Дмитрия Ивановича» входит в цикл повестей о событиях последней четверти XIV — начала XV века, составленных для летописного свода 1448 года. К их числу принадлежит и «Повесть о нашествии Тохтамыша на Москву». Следовательно, и она была источником «Повести о разорении Рязани Батыем». Еще с одним памятником XV века «Повесть» связывают выражения «один бьется с тысячей, два — с тьмою», «исполин силою», «санчакбей». Эти слова и речевые обороты мы находим в повести Нестора-Искандера о взятии Царьграда турками в 1453 году. Но титул «санчакбей» связан именно с организацией турецкой армии и не мог быть заимствован Нестором-Искандером из повести о монгольском нашествии. Более вероятным представляется зависимость рязанской повести от сочинения второй половины XV века.

Кроме того, «Повесть о разорении Рязани Батыем» дошла до нас в составе цикла сказаний о Николе Заразском. Этот цикл объединил литературные памятники, различные по своему характеру, информативности и художественным достоинствам. В него, помимо нашей «Повести», вошли «Повесть о принесении иконы Николы Корсунского в Рязань», тесно связанная с ней «Повесть о гибели князя Федора и его семьи», «Родословие священников, служивших у иконы Николы», и «Сказания о чудесах от иконы в 1513 и 1531 годах». Некоторую основу для датировки «Повести о разорении Рязани Батыем» может дать анализ этого литературного конвоя.

Цикл дошел до нас в различных редакциях, но в большинстве случаев он открывается «Повестью о принесении иконы Николы Корсунского в Рязань». Скорее всего, ее написал Евстафий Вторый, сын священника Евстафия Раки, принесшего икону. Прежнее самостоятельное существование этого текста подтверждается сохранившейся в некоторых редакциях фразой-концовкой: «Богу нашему слава», уместной при отсутствии далее других произведений Николо-Заразского цикла. Время создания этой повести — XIII век.

Тесно связана с рассказом о принесении иконы вторая повесть Николо-Заразского цикла, в которой рассказывается о гибели князя Федора во время посольства к Батыю и о самоубийстве его жены, бросившейся с высокого храма вниз. Это сказание носит характер топонимической легенды. Она завершается фразой: «и от сея вины зовется великий чюдотворец Николае Зараский, яко благовренаа Еупраксеа с сыном князем Иваном сама себе зарази» , которая свидетельствует, что перед нами литературная обработка народной этимологии топонима Заразск. Но топонимическое предание не может появиться раньше появления пункта с таким названием. «Список русских городов дальних и ближних», составленный в конце XIV века, не знает городка Заразск, из чего можно сделать вывод о появлении легенды о князе Федоре и его семье не ранее XV века.

Но ведь «Повесть о гибели князя Федора и его семьи» предшествовала «Повести о разорении Рязани Батыем». Последняя почти дословно повторяет текст Заразской легенды, из-за чего возникает ее дублирование в рамках единого цикла. Следовательно, и наша «Повесть» сложилась не ранее XV века. Но когда же?
Ответ на этот вопрос может подсказать «Родословие священников, служивших у иконы Николы Заразского» и «Сказание о чуде от иконы, случившемся в 1513 году».

Родословие священников (или Род поповский) имеет две основные редакции: перечисляющую 9 поколений без указания срока беспеременного служения рода у иконы и перечисляющую 10 поколений, служивших 335 лет . Показательно, что первая редакция обычно предшествует «Повести о разорении Рязани Батыем», следуя сразу за «Повестью о гибели князя Федора», а вторая помещается за сказанием о батыевом нашествии на Рязань.

Следовательно, мы вправе предположить, что к Родословию священников, состоящему из 9 поколений и первоначально завершавшему повести о принесении иконы и гибели князя Федора, была добавлена «Повесть о разорении Рязани». Спустя одно поколение эта повесть стала сразу примыкать к рассказу о гибели князя Федора, а доведенный до 10 колен Род поповский стал завершать весь цикл.

Несложно рассчитать, что Основные редакции А и Б первого вида возникли до 1560 года. На эту дату нам указывает срок беспеременной службы одного священнического рода. Но поскольку на одно поколение автор родословия отводит 33,5 года (335 лет разделить на 10 поколений), то древнейшая редакция «Повести о разорении Рязани Батыем» создана после 1526 года (1560 минус 33,5), поскольку ему предшествует родословие, составленное на одно поколение раньше.
Еще более уточнить эту дату помогает «Сказание о чуде 1513 года», следующее за древнейшей редакцией «Повести». Оно создано до 1530 года, поскольку в призыве к молитве о государевом здравии в качестве наследника назван брат великого князя, что было бы немыслимо после рождения 25 августа 1530 года Ивана Грозного.

Значит, древнейшая редакция «Повести о разорении Рязани Батыем» написана после 1526 года, но до 1530-го. Этот вывод имеет огромное значение.

Что дает нам новая датировка памятника? Прежде всего она обязывает нас переменить свое отношение к уникальным подробностям, сообщаемым автором «Повести о разорении Рязани Батыем», поскольку он творил в XVI веке, а не в XIII.
Во-вторых, меняются наши представления об истории древнерусской литературы. Русь, растерзанная монгольским нашествием, оказалась неспособной создать такой памятник, как «Повесть о разорении Рязани Батыем». Исполненный трагизма пафос этого произведения зиждился на уверенности в безусловной конечной победе над врагом. Такой уровень осознания событий был еще недоступен русским людям в первые годы монгольского ига. При новой датировке «Повести» становятся понятными многословность и церковная назидательность автора, более характерные для XV—XVI веков, нежели для XIII века.

Сама «Повесть» была создана на основе рязанского сказания о Батыевом нашествии, сохраненного в Новгородской первой летописи и дополненного местной легендой о князе Федоре, рассказом о гибели Олега Красного, преданием о Евпатии Коловрате и плачем Ингваря Ингоревича. В качестве источников автор помимо Новгородской первой летописи использовал свод 1448 года (прежде всего «Слово о житии и преставлении великого князя Дмитрия Ивановича, царя русского» и «Повесть о нашествии Тохтамыша на Москву») и житие Иакова Перского. Особое место среди источников занимает «Похвала роду Рязанских князей», введенная в заключительную часть «Повести». Составленная на основе похвалы дому новгород-северских князей, она содержит в себе множество архаизмов. Так, в числе достоинств князей названа их борьба с половцами («а с погаными половцы бьяшася за святыа церкви и православную веру»). Возможно, мы имеем остатки памятника XII века.

При всем этом датируемая XVI веком «Повесть о разорении Рязани Батыем» как источник не утрачивает своего значения. Ее ценность заключается не в сообщении нам новых подробностей о монгольском нашествии, а в отражении этого события в общественном сознании России накануне взятия русскими Казани. Показательно само обращение к теме разорения русских земель в момент, когда крепнущее Русское государство готовилось к последней схватке с некогда опасным, но все более слабеющим противником. Автор повести не оставляет в истории места для 250-летнего ига. По его мнению, ярко выраженному в последних строках текста, люди, пережившие батыев разгром, уже были избавлены Богом от татар. В некоторых списках этот рассказ продолжает фантастическая повесть об убиении Батыя.

В обилии молитв, в призывах встать против «воевателей на веру христианскую» проявляется и восприятие автором «Повести» противостояния русских и татар как религиозной борьбы, и особая роль церкви в формировании общественного мнения по татарскому вопросу. Важным представляется то, что в этой борьбе Леса и Степи национальный вопрос не занимал в сознании людей XVI века большого места. Как враги, для них едины и половцы (упомянуты в «Похвале роду рязанских князей»), и монголы, и крымцы (присутствуют в «Сказании о чудесах»).

Особый интерес представляет красочное описание подвига Евпатия Коловрата. Безусловно, перед нами запись эпического сказания о богатыре. Даже смерть его необычна. Евпатия поражают из осадных машин, что невозможно в реальном полевом сражении.+ Этот образ близок целой плеяде подобных образов, отразившихся в русской литературе XV—XVII веков. Меркурий Смоленский, Демьян Куденьевич, Сухман — все они внезапно сталкиваются с противником, самостоятельно принимают решение об отпоре врагу, ведут бой с превосходящими силами противника, одерживают победу и погибают, но не в поединке, а в результате какой-то вражеской хитрости; подвиг их первоначально не имеет свидетелей.

Рассказ о Евпатии Коловрате, так же как Житие Меркурия Смоленского и Никоновская летопись, фиксирует процесс формирования этого сказания. Еще не устоялось ни имя героя, ни место действия (Рязань, Смоленск, Переяславль Русский). Все это приобретет окончательный вид только в XVII веке в «Повести о Сухмане». Следовательно, читая страницы «Повести о разорении Рязани Батыем», мы присутствуем при рождении былин XVI—XVII веков.

Источник

Евпатий Коловрат

Источник: www.pravda-tv.ru

pandoraopen.ru

Лев Прозоров — Евпатий Коловрат » Книги читать онлайн бесплатно без регистрации

1237 год от Рождества Христова. Погибельная зима Батыева нашествия. Рязанский воевода Еупатий, ездивший за подмогой, возвращается на руины родного города. На руины собственной жизни… Если твой дом превратился в пепелище, если мертв государь, которому ты служил, и все, кто был тебе дорог, если сам Бог, в которого ты верил, отвернулся от тебя и твоей земли — где искать помощи? И не пора ли вспомнить, что носишь совсем не христианское, а древнее языческое прозвище?

Летописи сообщают об отряде Еупатия Коловрата невероятные вещи: оказывается, татары считали, что против них поднялись мертвые — неужели обычная партизанщина могла так напугать прошедших полмира головорезов? И почему, чтобы одолеть русских «храбров», завоевателям пришлось бросить против малой дружины Коловрата тысячи своих лучших воинов — сотня против одного? В кого превратился последний воевода мертвого города, если враги смогли убить его лишь с помощью стенобитных машин? Кто откликнулся на его зов и пришел к нему на помощь? И что на самом деле случилось на Русской земле смертной зимой 1237 года?

Читайте новый роман популярного историка, автора бестселлеров «Русь языческая» и «Святослав Храбрый — русский бог войны»!

Лев Прозоров

Евпатий Коловрат

Тем, без кого не было бы этой книги: Хозяину.

Евпатию по прозвищу Коловрат.

Московскому поэту Сергею Калугину и ижевскому поэту Андрею Горшунову.

Доброславе, Божене, Раките, Богумилу и прочим родноверам и родноверкам Рязани.

Искре — за то, что терпела.

Беде — за то, что пинала!

Удары сердца твердят мне, что я не убит.
Сквозь обожжённые веки я вижу рассвет.
Я открываю глаза — надо мною стоит
Великий ужас, которому имени нет.
Они пришли как лавина, как чёрный поток,
Они нас просто смели и втоптали нас в грязь,
Все наши стяги и вымпелы вбиты в песок,
Они разрушили всё. Они убили всех нас…
И можно тихо сползти по горелой стерне,
И у реки, срезав лодку, пытаться бежать,
И быть единственным выжившим в этой войне,
Но я плюю им в лицо, я говорю себе: «Встать!»…
Я вижу тень, вижу пепел и мёртвый гранит,
Я вижу то, что здесь нечего больше беречь,
Но я опять поднимаю изрубленный щит,
И вынимаю из ножен свой бессмысленный
                                         меч…
Я знаю то, что со мной в этот день не умрёт:
Нет ни единой возможности их победить,
Но у них нету права увидеть восход,
У них вообще нет права на то, чтобы жить!
И я трублю в свой расколотый рог боевой,
Я поднимаю в атаку погибшую рать,
Я кричу им: «Вперёд!», я кричу им: «За мной!».
Раз не осталось живых, значит — мёртвые,
                                            встать!

С. Калугин

Часть I

ЕУПАТИЙ

Глава 1

Мёртвый город

Несть бо ту ни стонюща, ни плачюща,

И не отцу и матери о чадех

Или чадом о отцы и матери,

Ни брату о брате, ни ближнему роду,

Но вси вкупе мертвы лежаша.

Они опоздали.

Это стало явным, когда ещё не показалась из-за бора гора над Окой, на которой стоял их город. Девственно чистым было зимнее небо над лесом. Ни одного печного дымка.

Когда дружина выехала из-за бора, глазам гридней — своих и невеликой черниговской подмоги — предстал чёрный, обугленный горб горы.

Вскоре они увидали первых мертвецов. Это были мужики, бабы, дети, старики со старухами. Те, кого гнали перед собой на стены враги, те, кто должен был волочь к стенам своего города стеноломную, камнебойную смерть. Те, кто, увидев, куда и зачем их привели, бросились с голыми руками на чужаков или просто спокойно опустились в снег убивайте, мол. А дальше нейдем.

Их было много — десятки, может быть и сотни. В другое время воевода склонил бы голову над их последней отвагой. Сейчас он ехал мимо с пустым сердцем, ибо тщетной была эта отвага. Не спасла она города над Окой.

Потом, у самих стен — у того места, где были стены, — на раскатах он увидел остальных. Тех, кто всё-таки шел на град впереди врага. Что они кричали землякам, сородичам на стенах перед смертью? Умоляли не стрелять, загораживаясь трясущимися руками? Или, наоборот, смерти просили?

В другое время воевода задумался бы о слабости человеческой. А сейчас сердце его было пусто, ибо он сам оказался слаб — слишком слаб, чтобы защитить родной город или хотя бы умереть вместе с ним…

Поднимались меж пепелищ по заваленному телами взвозу. Копыта коней выстукивали «опо-зда-ли, о-по-зда-ли».

Кричи теперь, что мчался изо всех сил. Что спал в седле на ходу. Что разлетались под копытами сугробы, трещал речной лёд за спиной и в страхе бежали прочь, забыв зимнюю лютость, серые стаи. Что, если бы еще быстрее, не сдюжили б кони и дружина заснула бы посреди зимних лесов вечным сном…

Кричи! Что кричать, кому?

Старику, сжавшему в руках половинки разрубленной иконы?

Распятой посередь двора голой малолетке со смерзшимися в мутные льдинки на посерелых щеках слезами боли, стыда и смертного страха?

Кузнецу, чью семью настигли посреди улицы, ведущей к воротам детинца, что в последние мгновения видел: гибнет напрасно, никто не ушел, ни жена, ни дочери, ни младшенький, прикорнувший в алой луже под тыном?

Кому, воевода? Может, вот этому псу, лежащему у ворот рядом с хозяином, утыканному стрелами, но успевшему — морда в крови — дотянуться до чьей-то глотки?

Пес сумел — не защитить, так хоть честью погибнуть. А ты, воевода, не сумел. Вот и весь сказ. Вот и весь суд…

Собор высился над пеплом и углями Крома. Белокаменные стены закоптели на две трети, но последняя, верхняя, сияла под солнцем незапятнанной белизной. И радостно сверкали медные купола.

Медью были окованы и ворота собора. Закоптелой, оплавившейся, покореженной медью. Сюда не волокли стенобойных машин и таранов. Ворота выставили бревном — тяжелой и длинной кремлевой сосной, вывернутой из полусгоревшего дома. Оно и сейчас лежало рядом — с разбитым, измочаленным комлем.

Только здесь, у разбитых дверей собора, воевода вдруг понял, что всё это время в нем жила, копошилась подленькая надежда: мол, всё обошлось, успели, уехали в лесную деревню…

Наверное, ему надо было гордиться. Когда подалась и рухнула искореженная медь соборных ворот, его сыновья не стали прятаться за материны юбки. Кинулись навстречу лезущим в пролом смуглым косоглазым убийцам. Воевода знал своих сыновей — не за так они отдали свои жизни. Свалили одного, а то и двух перед тем, как сверкнула в глаза кривая сабля, погасив мир, в котором они не успели пожить.

Но для гордости не было места в опустевшей душе, и лишь на дне еще скреблась в последних судорогах надежда: «Они… одни только они… сбежали по дороге от матери, пришли сюда…»

Рука лежала в стороне от груды тел. Рука, перерубленная в запястье, — торопившийся чужак решил не возиться с застежкой серебряного обручья. Тонкие, нежные пальцы сжались в детски беспомощный кулачок, и грабители не стали нагибаться, чтобы содрать с одного из них простенькое обручальное колечко. Воевода опустился на колени над этой рукой, осторожно коснулся ее. Помнишь, спросил он без слов, помнишь, вот здесь, перед алтарем, я надел тебе это кольцо?..

Сам он пытался вспомнить — и не мог. Вот здесь, здесь не могло быть этого… здесь прокравшаяся в разбитую дверь поземка стелилась между грудами окоченевших тел. Здесь свет угасающего дня равнодушно скользил по мертвым, покрытым сажей и кровью лицам — и безмятежно-благостным ликам на стенах.

nice-books.ru

Отправить ответ

avatar
  Подписаться  
Уведомление о
2015-2019 © Игровая комната «Волшебный лес», Челябинск
тел.:+7 351 724-05-51, +7 351 777-22-55 игровая комната челябинск, праздник детям челябинск